– Так этот Крепыш уже мертв? – равнодушно спросил Бао Ю. – К мертвым я безразличен. Меня, как и дядю, всегда занимали живые.
Проснувшись ни свет ни заря от несносной гнилой духоты – запах тленья в дождливый сезон источают тяжелые перегородки, рассованное по комодам тряпьё… – Сюэ Цяо, примерив одно за другим свои летние платья, оделась в пурпурное, без рукавов, в крупный белый цветочек ципао[4]. Собрав свои волосы в пук на затылке, она поместила в него орхидею, но, глянувши в зеркальце, пук распустила и, сев на кровать, принялась с резким свистом расчесывать длинные локоны.
– Хватит чесаться! – кривая нога показалась из-под одеяла. – Не знаешь, что зубы мои от противного писка болят?
Перекатив, как полено, иссохшую плоть, Ми Шэн перевернулся на спину:
– С утра и до ночи свои лохмы чешешь. Меня разбудила...
– С утра и до ночи ко мне придираешься. Пукну нечаянно, сразу орать.
Сюэ Цяо с трагической миною засеменила к окну, продолжая елозить расческой по прядям. Она собиралась стянуть свои волосы шелковой ленточкой, как институтка. Ей страсть как хотелось избавиться от надоевшей прически.
– А то не понятно мне, ради кого красотищу наводишь, – взяв в толк побужденья жены, разъяренный Ми Шэн подскочил на кровати. – Дешевка! А ну лохмы в пук. И не смей распускать. Чтобы было, как раньше... Ты слышишь меня?
В волосах Сюэ Цяо застряла расческа. Округлые плечи её с золотистою бархатной кожей вдруг стали дрожать.
– Что, нельзя? Ничего мне нельзя, – Сюэ Цяо уперлась глазами в зажавшую гребень ладонь. – На прическу и ту дозволенья просить. Я тебе деревянная кукла?
– Не слышишь...
Ми Шэн слез с кровати, схватил за плечо Сюэ Цяо и бросил в окно грубо вырванный гребень.
– Вот так: в самый раз для дешевки, – взлохматив ей пряди, он грубо свалял их в уродливый ком на затылке. – Не смей свои лохмы чесать. Будешь так соблазнять недоноска.
У входа на кухню с невзрачной копною всклокоченных черных волос Сюэ Цяо трепала пучки сельдерея. Как небо в дождливый сезон, было застлано сердце её грозовыми тяжелыми тучами. Чтоб ты загнулся, урод колченогий!
– Зачем же расческу в окошко бросать?
Лишь теперь Сюэ Цяо заметила, что перед ней, может статься изрядное время, недвижно стоит Бао Ю. Протянув Сюэ Цяо расческу, он, только она потянулась за гребнем, отвел свою руку, чтоб несколько раз провести гребешком по своим волосам:
– Она нравится мне.
Сюэ Цяо, потупившись, вновь принялась за работу.
– Коль нравиться, можешь забрать.
Баю Ю, усмехнувшись, отправил расческу в карман.
– Никогда ничего я у женщин не брал просто так, – он извлек из кармана зеленый браслет, водрузив на пучок сельдерея. – Дарю. Только им ни единого слова. Уеду, тогда надевай.
Оглянувшись вокруг, Сюэ Цяо с полоской румянца на бледных щеках поскорее накрыла подарок пучком свежей зелени:
– Я понимаю. С какого рожна им докладывать?
Вспыхнув над улицей Каменщиков, солнце вмиг иссушило последние капли дождя, сделав воздух горячим и липким. Из зала послышалась первая брань покупателей.
– Темный же рис! – верещал женский голос. – Осталось гнилье от черт знает которой династии. Крысы и те жрать не станут. Чем дальше, тем хуже!!
На шум из покоя во двор заявилась Ци Юнь, вдруг увидев у входа на кухню невестку с племянником: он подбоченясь стоял, та сидела. Ци Юнь насторожено смерила парочку взглядом:
– Никак собирался чего-то купить, Бао Ю? Поспешил бы туда и обратно. Не думай, что солнце. В любое мгновенье пойдет чертов дождь.
Бао Ю что-то буркнул в ответ, проводив взглядом тощую спину Ци Юнь, пока та не исчезла за пестрой дверной занавеской.
– Айда со мной в город. Заморской едой угощу, – подмигнул Бао Ю Сюэ Цяо. – В кино забежим, прогуляемся в парке. С красивою барышней страсть как люблю поболтать.
– Мне еще с сельдереем возиться.
[4] Ципао – длинное, в талию платье со стоячим воротником и широкой правой полой.