В этот момент господину Марци, например, может наскучить подметание двора. Вряд ли работа готова, скорее, медицинские девушки уже ушли. «Какие новости?» — застает его врасплох мастер, ведь и от него каждый Божий день требуют последние известия о господине Марци. Однажды он откинулся в кресле, стремительно подоткнул под себя писательский халат и затянулся хорошей сигарой. «Знаете, дорогие мои, и спортивные врачи теперь уже не те». Раньше ему жилось привольно. Все шло гладко. «Вы по линии герцогов? или по линии графов?» — задавал вопросы любезно реакционный, хотя и забывчивый доктор — и на справке уже стояла печать: К СОРЕВНОВАНИЯМ ДОПУЩЕН (дата). Однако когда на горизонте появился господин Марци, от него тотчас же стали требовать красочные подробности о том, что и в каких количествах господин Марци точно получил. «Сколько, Петерке?» Мастер, чуя неладное, отвечал, что нисколько. И в самом деле, господину доктору приходилось не по вкусу, что мастер не сознается. Предает их. «Петерке, мы немы как могила». И помахивает в руке удостоверением. Мастер не знал, что делать, только головой мотнул, дескать, нет. «И его тотчас же, без промедления погнали на ЭКГ и на рентген».
Но господин Марци всегда увиливал от мастера. «Отвяжись. Какие новости?! Читай газеты». Но потом говорит: «Сыграем в шестьдесят шесть». — «Батя, — обратились они к отцу, потому что уже так обнаглели, что дальше ехать некуда, это точно, — батя, составь», — «В десятку, приятель». Отец кивнул, сел между ними, перетасовал и раздал. Но вот те крест, вышел последним. Может, потому что козырем были крести? Да ни в коем случае. Просто братья мухлевали. Мастер передал под столом червового вальта господину Марци, а тот, в свою очередь, просунул ему крестового короля. «Знаете, друг мой, те наши части, что находились над столом, в особенности лица, были благовоспитанными, нас венчали порядочные и благородные седины. Я заказал крестового туза, потом заявил сорок, и все». Они изволили легко выиграть. А тот лишь лоб морщил. Как известно, он ужасно здорово умеет морщить лоб.
«Вы мухлевали», — все-таки сказал он потом, с удивлением. Тогда господин Мартон сгребает с неожиданной готовностью объявившийся там тапок (!) и с противоречащей задумчивому выражению лица силой бьет отца по лбу. (Вот она, современная молодежь! Современное почитание родителей! Вот они, нынешние, жестокие времена!) «Цыц», — смеется господин Марци, немного струхнув. Старик, втянув голову в плечи, поднимает взгляд. «За что?» — тихо протестует он. Поднимается, и они говорят: «Батя, ты проиграл». — «Простофили», — говорит он и садится к своей печатной машинке, чтобы перевести на немецкий, английский или французский языки берущее за душу исследование «Картофель в Венгрии»; потому что такая у него работа.
Он хорошенько потянулся. Время вновь было занято работой, и это ему очень нравилось: вставать со знанием того, что нужно делать. Однажды, преклонив колени в кафедральном соборе с красивыми цветными окнами, он произнес по этому поводу пространную благодарственную молитву. А в другой раз он выглянул в окно, прижав лоб к стеклу, как водится (отчего оно «засаливается» подлежащим штрафу образом), и заглянул в глубокую, объемную тьму, в этот момент его охватило вышеупомянутое чувство блаженства; по поводу того, что это продолжается уже почти два года. Хорошо он тогда заглянул во тьму.
Когда он работает, то не видит и не слышит. И если работает, то может работать и при самых невозможных обстоятельствах: по ходу дела вскакивая переменить на ком-то пеленку, или высвободить сарделево-розовую ножку, потому что на нее упал Большой Мишка, или склоняется над работой в комнате, размером со среднюю кухню, где еще 5 обеспеченных рабочим местом интеллигентов болтают, работают, курят, а он изредка только выскакивает по просьбе господина Тамаша из-за подобия бастиона, состоящего из специальной литературы («Справочник по программному обеспечению», «Параметрическое программирование» и т. д.), к укрепленной на стене доске (с которой на его шею и так будет осыпаться мел), чтобы, нарисовав на ней один-другой знак двойного интеграла ориентировочного характера, доказать свое присутствие как специалиста. Ситуация не так цинична, а: так оптимистична. (Его самообладание было велико, мало того, все его существо составляло незаурядную характерность; вкупе с обстоятельностью, благодаря которой ему всегда удавалось овладевать материалом.)
Он не видит и не слышит, но из своей образованной занавесками, превосходной, грандиозно крохотной комнатенки (о-хо-хо, сколько он боролся против нее, сражался, сверлил и строгал! — но как-то раз признал: «Цыпа, по сути ты была права!»), так вот, отсюда он время от времени в экстазе вопит: «Я тебя люблю-ю!» Ручка в это время строчит по бумаге, голова и видимый кусок души неподвижны. Затем: «Жить без тебя не могу, как без воздуха-a!» Впрочем, личность восторженную зачастую постигают неудачи. «Друг мой! Восторженность, которая проявляется в словах!..»Это тоже его конек. «Намного спокойнее» — раздраженно машет он на жену, если она начинает описывать какое-нибудь само по себе и правда ценное, вот только блекнущее рядом с более объемными понятиями событие. «И, представляешь!..» — «Голубушка моя, — говорит он предостерегающе, — просто на стенку лезть хочется, когда ты пересказываешь истории так же, как X. Боже тебя упаси от того, чтобы ты мне тут приукрашивала, а главное, восторгалась!» Имя известного прозаика X служит у него характеристикой; но не константно. Он, по молодости, то одно говорит, то другое. И на этом выдыхается; но не мадам Гитти.
О чем же думала в самом деле мадам Гитти после таких «я тебя люблю» или «жить без тебя не могу» в первые годы супружества? Извольте: прислушивалась к зову крови и вваливалась в маленькую отгороженную комнату, перелезала через горы рукописей, словарей, листочков, конспектов, через мемуары Аппоньи, полное собрание Миксата, сатирического журнала «Мальчик-с-пальчик», через брошюру под названием «Визит в самый глухой уголок мира», комиксы об Астериксе (большой формат), «Книгу о приправах», охотничьи истории Шандора Немешкери-Киш, через томик «Песен Вольных Народов», через несколько номеров католического журнала «Вигилия», которые два порнографических журнала (что за намеренная фривольность!), подобно страстной женщине, заключают в свои объятья, эдакий южный бутерброд: молодой лук, помидор, оливки, рыба, раки, салат, салат, салат! — через все это, чтобы очутиться в объятьях Петера Эстерхази, своего супруга; крайне выведя мастера из себя, и он, удивленный и не понимающий, как женщина вдруг очутилась там, здесь, произносит: «Какого хрена! И здесь не дают нормально работать!» Время между тем накладывает отпечаток: четыре-пять лет супружества: это столько, сколько: итак, женщина, «грузная фея», берет и перелезает через новые журналы «Вигилия» и два старых порнографических («эффектно!») в объятья своего супруга, и они покрывают друг друга поцелуями; из руки мастера выпадает ручка «Пеликан» (стержни для которой, по 2 форинта за штуку, он приобретает в специализированном магазине господина Яраи), стук, произведенный ее падением, приводит художника в себя, и он повелевает красавице удалиться, что она — сопротивляясь, ибо мастер ей не противен, — выполняет. («В лесу птицы, в тереме девицы, а у бражки — старые бабы».)
Вот что произошло, но потом он тоже вскочил. Его звал долг: футбольный матч. По исчезновении большого внутреннего напряжения выяснилось; что болит голова. Вдобавок из доброго орловского скакуна что-то потекло — может быть, бензокраник? кто знает? («Йошка Бор знает, но где Йошка Бор? кто знает?») Так что сначала автобус, а потом электричка.
«По вынужденному обычаю двадцатого века» он рассчитал время тютелька в тютельку; не было ничего нового в том, что мастер прибыл на тренировку одним из последних. Ребята стояли, опершись о железную ограду. Он бы не мог сказать, что именно было не так, что изменилось и обратилось ему во вред, но сразу же почувствовал напряжение, единственным выражением которого была сухость в приветствии. Все торжественно пожали ему руку, а ведь это обычно происходит только в воскресенье, а также в будни с Левым Защитником. «Что здесь такое?» — сказал он прямо. Команда заржала, притворно, как в школе, по другому поводу. «Что это за обряд?» Пиф-паф. Тишина.
Гигант мысли обратил внимание на три вещи, связующим звеном между которыми служила погодя безмятежная, но предвещающая беду. В кладовой сидела, скрестив руки под «огромными бидонами» мадам Сюзан, нарядчица — обряд! Вот оно, звено цепи. Сидела так, что с улицы поздороваться с ней было нельзя. Это было первое. Суровость огромной женщины — вещь небезызвестная, но теперь все равно по-другому… «Что-то окончательное?» Второе: в тот момент, когда мастер как раз заглянул поглубже, желая выяснить, что с этой женщиной (или, может быть поздороваться изнутри), он вдруг, как в фантастическом сне, заметил: исчезла раздевалка.
В прямом смысле слова; и не приукрашиваю! По эту (пардон!) сторону выступа, точнее, выходящей из продольной плоскости здания кирпичной стены находились личный состав и кладовая; поясню ситуацию в ракурсе истории (прошлого): кладовая была пристроена к основному зданию позднее; внешней стеной этого здания — то есть того, где располагаются раздевалки и душ, — и была когда-то эта кирпичная стена. За пределы которой теперь устремился взгляд художника! А затем потрясенно проследовал вниз. Потому что там, где «вчера» стояли себе скромно облупливающаяся раздевалка и душ с временами засоряющимся стоком, там… там теперь не было ничего, по сути своей. О, это предательское выражение лица! «Ну что, приятель», — принужденно посмеивались молодые спортсмены. Они были лучше проинформированы, не только потому, что раньше прибыли на стадион, а потому, что такой обвал, распоряжение и Vernichtung[74] исходили от завода, где большинство «ребят работало», кто за сдельную оплату, кто за почасовую. Так что мастер мог узреть лишь тяжелые, медово-жирные плоды, многотысячное перешептывание кроны, дрожаще-блестящее движение листьев, «летнюю вибрацию», но там, в глубине, где речь идет о серьезном наличии минеральных солей и водных артерий, он чужой. Для него, который чувствует себя в этом мире как дома, это случай редкий. Данная вещь была позднее поставлена ему в упрек, вызвав у выдающейся личности крайне депрессивное настроение. Для того чтобы где-нибудь чувствовать себя как дома, в другом месте надо быть чужим. «Эффектно».
Тыл кирпичной стены как будто подвергся бомбовому удару. «Госсподи», — сказал, конечно, пацифис мастер и теперь уже — очнувшись после оцепенения — отошел подальше, чтобы окинуть взглядом все. Вероятно, незадолго до того здесь так же стояли остальные.
«Здесь определенно были перегородки». И только. Вот и все, что смог вымолвить, он, господин и раб слова, и только. Зрелище было не из тех, от которых развязывается язык; типичным его последствием, скорее, был паралич. Штукатурку сбили, она виднелась внизу, как и кирпичи, о когда-то возвышавшейся над ней трибуне напоминали лишь плачевные останки железных траверсов и груда досок на полу. Вместе с кирпичами осыпалась и известка. Все покрывала пыль. Данный момент чрезвычайно характерен. Из бетонных балок, играющих столь важную статистическую роль, как одеревеневшие кишки выпирали тонкие железки. «Но где снега былых времен?» — просвещенно пробормотал он. Снаружи на одном гвозде висела покореженная табличка с красной надписью: УВАЖАЙ КОМАНДУ ПРОТИВНИКА! Из нее торчал большой ржавый, засохший гвоздь. Стены исчезли, и с их исчезновением план постройки полностью изменился. Мастер потерял ориентацию. Это ранило больнее всего; поэтому, вероятно, и случилось, что, повернувшись, вместо того чтоб сказать по-человечески, он произнес: «Где был душ?»
В этот момент было произведено третье наблюдение. В ответ на хохот нарядчицы, который был скорее циничным, чем радостным или удивленным, он раздраженно дернул головой, как лошадь, когда натягивают удила; это резкое движение привело к последствиям: он изволил увидеть сзади у котла господ Эжена и Арманда. Крепко сбитый господин Арманд и щуплый и пожилой господин Эжен размахивали руками, качаясь из стороны в сторону… как кустарник с ивой,[75] и где чья рука, если речь идет, к примеру, о руке, сказать было бы сложно.
Близорукие глаза и живая ассоциативная база мастера связали это с одним давнишним событием, которое в те времена случалось не раз, и они, юниоры, если оставались долгими летними вечерами на поле подкарауливать ребят из первой лиги и, морщась, потягивать остатки горького пива, становились свидетелями того, как тщедушный господин Эжен со стоном покусывает руку своей древней старухи, а она в промежутках между покусываниями любовно поглаживает шелковистые волосы. Мадам Сюзан была огромной, как статуя на центральной площади: окорока, грудная клетка, плечи — королевское изобилие! Она поднимала мешки с (водопроводным) оборудованием или мячами с песком, как мужчина.
Однако она была женщиной. Мастер хорошо помнит случай, еще в начале шестидесятых, который глубоко отпечатался в половозреющей душе. С этим по чувственной силе может сравниться случай с мастером на пляже (дул ветер): когда он прижался коленом к спине Й., а она позвоночником ответила, а рядом, у синего ограждения, был ее жених. (Или оно тогда еще было покрыто суриком?) История несколько непродуктивна, но, несмотря на это, в чувственной памяти его колена навеки сохранился отпечаток позвоночника Й., гладкость спины, след резинки от плавок на бедре. Неаутентично размышляя задним числом: Й. была довольно хилой женщиной. О мадам Сюзан мы можем говорить что угодно, можем эстетствовать и т. д., но к такому выводу ни в коем случае прийти не сможем. Ее чудесная женственность не оставляла сомнений; даже теперь, а ведь ей уже почтальон носит пенсию. Им теперь уже работает Правый Защитник, «везунчик».
Однако вернемся к шестидесятым годам, к предыдущему впечатлению! («Со мной до десятилетнего возраста уже все произошло», — сказал господин Шандор, поэт.) Летним утром в понедельник он изволил приехать на стадион, в маленькой тачке, увозя со стадиона «Газ»-а использованную вчера экипировку, потому что никак по-другому устроить не удалось, а у него и так уже были каникулы, и вообще он всегда готов помочь. Кроме того, дома ему было лучше глаз не казать. Ибо произошло, к несчастью, следующее: бурные вечерние развлечения четверых чертят («саранчи») дошли до того, что нога господина Марци оказалась под спинкой дивана, а остальные трое, как вы понимаете, на диване. И тогда нога господина Марци, хрясь, сломалась. (Так что если от нее иногда отскакивают мячи, то по известной причине. Мастер берет ответственность на себя.) Но братья приказали ему молчать как могила. Родители были на курсах ПВО. Господин Марци всхлипывал, но был должным образом запуган. И дети спокойно улеглись спать, а паинька мастер принимал похвалы вернувшихся домой родителей. Однако утром нога господина Марци распухла и была горячей, у него поднялась температура, он хныкал, что не могло не бросать тень на мастера. Sic transit gloria[76]… Предпочтительней было на время удалиться.
На двухколесной маленькой тачке он тянул-толкал два огромных мешка. Откуда взялась тележка? Может, он получил ее у дяди Точки или у телохранителя? Или тогда еще существовала семейная тачка? Во всяком случае, она характерно поскрипывала. Мало того: смешно поскрипывала; так что радость, от управления и извилистой параллели следов двух колес, рассыпалась в прах, мало того, перед универсамом, где во время зимней разминки в гору сворачивает Большой Поворот, его охватило отчетливое чувство стыда, а ведь девчонки-продавщицы (некоторые как раз на выданье; «на проданье, друг мой, на проданье!») на этот раз даже не хихикали насмешливо.
Большой Поворот не пользовался популярностью. «Он малость длиннее, чем нужно. Знаете, друг мой, чувствуешь, что как раз не сможешь его пробежать до конца. Ситуация не изменится к лучшему, даже если пробежишь, потому что думать продолжаешь то же самое. Да-да, mon ami, опыта не наберешься». Над пробежкой по стадиону его возвышали девушки и собаки. «Знаете, друг мой, так бывает». Бывает такой вид скрытых, тайных отношений между бегунами и собаками, интимности которых никоим образом не может угрожать присутствие хозяев и тренеров и для которых характерно не что иное, как неодобрительный взгляд время от времени, мелькающая кисть руки, тявкание и дыхание с присвистом. «Спокойно, папаша, радуйтесь, что шавка ваша еще тявкает». — «Вот укусит за задницу, не будешь пасть разевать!» — «Ага. И я про то же, папаша».
А когда — к сожалению, уже на довольно поздней стадии — команда достигла универсама, свистя легкими, с одеревеневшими от бетона икрами, девушки-продавщицы, ежась от сильного холода, сбившись в кучку, поджидают их, — такое ощущение, что со времен юниорства четыре девушки никогда не менялись: цыганистая, маленькая, в желтой майке, в обтягивающей майке (сколько здесь использовалось скабрезных словесных извращений! «сколько? одно!»)» беленькая, с мышиной мордочкой и длинными балетными ногами, и щербатая кубышка, «пышка-кубышка», — подошвы стучат все более бесчувственно, девушки, в свою очередь, с интересом над ними подтрунивают, они же, насколько хватает воздуха, дают короткие, конкретные ответы.
Теперь же на улице никого не было, маленькая брюнетка сидела за кассой, доносилось щелканье аппарата, это делало ее умнее в глазах мальчика (то есть его); мышиная мордочка с кем-то разговаривала, сквозь отражающее стекло было видно лишь вечное гримасничанье, она постоянно гримасничала, — и все равно он спешил скрыться вместе со своим убогим скрипением, как будто эти четыре следили за каждым его шагом. Почему-то казалось, будто он сам скрипел. «Стыд какой. Средь бела дня! Прямо средь бела дня!»
Он перешел на бег, тележку позади сильно мотало мешки переваливались с боку на бок, как пьяные их положению на поворотах нельзя было позавидовать. Пыхтя, подгоняя себя из последних сил, будто на финише важного соревнования, он, сделав смелый поворот, прибыл к кладовой, с веселым грохотом опорожнил тачку — антифункциональный удар дышла о землю счастливо предотвратил кронштейн, он же стал и источником торможения, — и, как и человек на большом, зеленом лугу («где плетеные стулья и рулетик масла к завтраку и т. д.»), повалился на спину и раскинул руки, обратив лицо к синему небу, в таком самозабвении привалился в качестве третьего пьяного к мешкам и стал пыхтеть, сопеть» отдуваться. «Игрой я изживаю печаль», — поговаривал всенародный художник перед матчем, и тогда, по сути, произошло то же самое: бегом он изжил стыд. (Конечно, иногда после матча, так сказать, по этой причине, настроение портится. Сидят они тогда с господином Чучу желтые, как воск, на какой-нибудь «гимнастической скамье», просто сидят и смотрят на затоптанную их ногами майку или штаны. Сидение.)
И вдруг, бум! трах! опоры нет, мешка, нет, и он летит вперед затылком, буме! а тележка опасно опрокидывается, увлекая за собой младое тело, которое навзничь упало на твердые, зернистые доски и, раскинув руки, обратилось к синему небу. Однако, когда он открыл глаза — потому что закрывал их, — над ним возвышалась громадная туча: мадам Сюзан. Мастер поднялся было снова, но женщина, держа на плече большой мешок, который и был физической причиной, взяла и со смехом наклонилась вперед, когда мастер достиг критической точки, едва коснулась его пальцем, и мальчуган сразу же плюхнулся в исходную позицию. Это повторилось раза три. Под нарастающий хохот мадам Сюзан. Мешок так и трясся. Из перевернутой перспективы, в которой оказывался мастер, в память врезались изгибы, линии отреза, вытачки и складки, начиная с замысловатой поношенности расположенных ближе всего к нему тренировочных штанов (а угол зрения — ощущение экстремальное: лоб его касался отвисших на коленях штанов!), а потом выше!.. Что было выше, удалось понять лишь позже! Потому что сначала — и в основном потому, что солнце светило в спину, — ему померещилось, что женщина голая («ГОЛАЯ!»): он с уверенностью видел обнаженный, покрытый пушком живот, который выпирал (как у любителя пива или, может, она тоже любила пиво), гора плоти над ним была ослепительно двусмысленна, отчетливо виднелись плечи, подмышки, «висюльки» под мышками: голая!
Но нет. «Вставайте уж, Петерке, много спать — добра, иль чего там у вас, не видать», — положила она конец этой странной игре и, ухватившись за края мешков, таща один на плече, другой волоком, пошла в кладовую. Он немедленно стал смотреть ей вслед, на лопатках был виден делящий спину надвое изгиб: значит, она не была голая. Однако о том, что это мог быть лифчик, он ни разу не подумал. «Купальник. Раздельный. Это была, конечно, его верхняя часть». А ведь то был лифчик.
Парень сидел скрючившись спереди на тележке, не смея, да и не желая предложить помощь. Женщина управилась с работой: сняла с одной из полок два полотенца, перекинула их через плечо, как сделал бы и сам мастер. «До свидания, Петерке. Спасибо, что привезли. Иду мыться, не мылась еще. До свидания». — «Мое почтение». Возбуждение подталкивало к решению. То, что произошло с мастером там, переходит границы любой фантазии.
Как только, подрагивая бедрами, что вызывало нечто вроде землетрясения, большая женщина исчезла при ничтожных обстоятельствах, а именно вошла в дверь — со свеженамалеванной поверх нее табличкой: УВАЖАЙ КОМАНДУ ПРОТИВНИКА! — началось бесшумное передвижение мастера, сердце стучало в горле — попробовало бы оно не стучать или стучать где-то в другом месте! — осторожно обогнул здание — тогда котел топился еще углем, а не газолином, — когда поблизости хлопнула дверь душевой, он лег ничком, как Пишта Тюшке у доброго господина Банта, слегка коснуться которого своим пером, «прямо как шальной фашистской пуле[77] волос партизанок», нам уже предоставлялась возможность. Лоб был близко к шлаку, и поскольку он сопел от возбуждения, пыль у лица взметнулась вверх, отчего запершило в горле. Пахом он плотно прижимался к земле. Ожидание пришлось ему по вкусу. Затем стояние на цыпочках у чумазого от угольной пыли, запотевшего окна, это переплетение — переплетение тела и воды, ну, и мыла! Мыло, оседающее на черных впадинах! «Как иней!» Он изволил хорошенько рассмотреть отложенное в сторону дрянное хозяйственное мыло, от которого до тех пор брезгливо воротил нос, не вынося ни запаха, ни вязкой консистенции, но с тех пор с удовольствием возит по себе коричнево-сероватое недоброкачественное, дешевое стиральное средство. «Она знала».
Пронесемся по ассоциативной нити назад, как паук, который создает свое ткаческое произведение из самого себя, оно так объективно — попадет туда муха или нет, — мы оказываемся возле наблюдающего за перебранкой двоих мужчин мастера. Он изволил подойти поближе, и гневу пришел конец. Господин Эжен был все еще бледнее, господин Арманд все еще краснее обычного, в седеющих волосах — испарина. Он был всегда моложе господина Эжена, но не настолько, чтобы это сдерживало эмоции. Господин Эжен — костлявые, тонкие ноги при этом нервно вибрировали в широких штанинах из клотта; место было — сказал: «Кто, черт подери, мне за это заплатит!» Господин Арманд всплеснул в воздухе руками, судя по всему, это был знакомый поворот спора. Господин Эжен повернулся. «Привет, Петерке», — сказал он спокойно, будто бы и не был взвинчен, затем, конечно, взвинченный, широко шагая и размахивая руками, пошел, пробурчал что-то команде, кивнул жене головой, дескать, «за мной», и женщина безмолвно последовала за ним — в сторону казенной квартиры размером с нору. «Не плелась и не подшучивала: следовала». (Мадам Сюзан — как женщина-борец, а господин Эжен — как ручная шавка.) «Казалось: они любят друг друга».
«А, ива, — махнул рукой господин Арманд, после того как они поздоровались, — ива». — «В чем дело?» — сказал мастер, хотя и так было видно. Переход от следствия к причине — процесс чисто исторический. И в то время, как славный господин Арманд кипятился, «подогреваемый частичной правотой», сквозь «жалкие железные траверсы», сквозь проломы в крыше, спускающейся к бывшей трибуне, в отчаянии вновь и вновь проглядывало небо. «Я разговаривал с новым генеральным директором. Нормальный чувак, раньше гонял мяч. Мы играли друг против друга, он вспомнил». — «Наверняка сказал, что ты здорово отделал его на том матче, и рассмеялся». Господин Арманд на всем скаку затормозил. Мастер изящно поклонился: знание жизни! Господин Арманд продолжал с меньшей уверенностью, однако вскоре вновь достиг прежней стремительности, о чем свидетельствовал цвет ста лица. «Я разговаривал с ним, и он пообещал, что деньги будут». — «И?» — «И тогда можно снести это дерьмо и на его месте поставить новое». — «Ну, и в чем же тогда проблема?» — «Да уже в понедельник разобрали раздевалки, а каменщики два дня все не идут. Господин кладовщик, который здесь, ну, ты знаешь, всему голова, ну, ты знаешь, потому что ведь кто, если не он, так вот он знает, что они и не придут вовсе, потому что все приостановлено». — «А на самом деле?» — «Да не знаю я! Ты-то чего ко мне с этим лезешь! Едрить твою налево, ну случилось маленькое затруднение, что, сразу надо вопить, как базарная торговка? Сразу ничего не получается? И сразу: кто заплатит? Ну как может так что-нибудь получиться? С «вынь да положь»? Как?» Мастер молчал. Ему, естественно, импонировал идеализм тренера, нерушимая жажда деятельности, общественное мышление. «В этом его поколению можно позавидовать. Точнее: можно позавидовать чувству коллективизма времен из их молодости». — «Однако ситуация не так проста». Нет, потому что для господина Эжена это рабочее место и потому что нет денег, отсутствуют необходимые рабочие условия. Центрифуга не работает, газонокосилка ломается, валик!., валик видел в движении 5 лет назад какой-то проныра, сток в душе забивается, грунтовые воды поднимаются, и в таких случаях движение возможно по расположенным на кирпичах опасным мосткам, склад маленький, стены сырые, штукатурка обваливается, кабель промокает, трава выгорает, шланг хилый, сетки обрываются, тренировочное поле заросло сорняком по пояс, бутсы заканчиваются, полотенец мало, и они маленькие, Боже, какие они малюсенькие, на юниоров экипировки почти не хватает, экипировку на чемпионаты никто не отвозит или отвозят не туда — «на стадион УФЦ вместо Шоймара, потому что Лаци Кохута занимает все что угодно, только не распоряжения насчет машин», — носки дырявые, горячей воды мало, мало, мало.
Так что он с пониманием слушал все, что накипело на душе у господина Арманда, но на эту длину волны не настраивался и с ней не резонировал. Нет, он, скорее, все больше грустнел. «Свершилось…» Он смущенно ковырял ногой землю, хмыкал в ответ на пламенные речи господина Арманда и все явственнее переживал заново знакомую трагедию: проигравшие грызутся между собой. «Бедняги». Господа Эжен и Арманд оказались не в той ситуации, когда можно злиться на кого-то еще, «убить они могли только друг друга». Для того чтобы положить конец потихоньку обволакивающему дурному настроению, он обратился к полезной разновидности притворства: встал к полкам и начал разбирать экипировку. Покопошившись так, после многочисленных попыток он собрал несколько комплектов — майка, штаны, носки, обувь, полотенце, — одно (сочувственное или нет) созерцание могло развеселить компанию; хотя делал он это не для того.
35 Он изволит привести здесь спонтанную записку (см. след. стр.).
[74] Разрушение (нем.).
[75] В данном случае мы употребляем слово в значении «растение».
[76] Так проходит слава… (лат.)
[77] Под содержимым скобок следует понимать ранних фашистов. — «У тебя жар, — спросила встревоженным шепотом Таня и два раза провела рукой по горячему лбу и лицу Наташи, — Ерунда это все, только прошу тебя, ни слова Фери (Фери — партизан). Но бедный Фери! Из стеганых штанов все сыплется и сыплется труха. Ведро опрокидывается, из жидкого состояния переходит в газообразное. Открывается тяжелая железная дверь. Издалека вниз по капле проникает свет (может, даже…). В его единственном глазу загорается прежний задор. Он начинает двигаться. Янош все еще в кандалах. Оковы издают грохот. Фери на лестнице. Янош вопит».