Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда же последний кирпич оказался на своем временном месте, линия нападения еще одно странное мгновение оставалась невозмутимой, руки устало опустились, плечи сгорбились, пальцы старались не прикасаться друг к другу, напряженно протыкая темный воздух, были колени, которые дрожали, и уверенно расставленные ноги тоже не энергию излучали. Как раз вовремя — прежде чем пришлось бы объясняться — прозвучал свисток господина Арманда. «Слюна брызгала».

И, как будто приближаясь к концу настоящей тренировки, пробежали они еще один расслабляющий круг. Большинство, по привычке, ускорилось на последних четырестах, чтобы быстренько помыться в душе, мастер же, верный привычке, трусил себе «без напряга», а теперь еще, ехидничая, думал: «Тьфу! Мытье! Корыто, ребятки, корыто». Дважды все обдумав, он, таким образом, поставил галочку напротив этого круга.

Бежал он по траве, с профессиональной точки зрения слишком уж высокой, и травинки рисовали на носках пыльных Puma Pele King тонкие, извилистые полоски. «Как если бы там проползали худые улитки». Как если бы они устраивали там рандеву. Иногда он прерывал и без того медленный бег и сменял его на ходьбу. Вечер гудел, и по мере того, как он все больше отставал от глупым образом выбравших бег остальных, все сильнее ощущалось одиночество в этой глубокой темноте и одновременно с этим какое-то дерзкое слияние с природой. (Отец мастера — прямая этому противоположность: то, как этот человек попадает от одной печатной машинки до другой — словно лунатик.) Добравшись до противоположного поворота, он оказался перед горой, ее большой черной массой, которая почти растворялась в небе, звезды на последнем, на первом же свет мерцающих фонарей делали зрелище разнообразным и особенным. Сверху слышалось гавканье собак. Элегический круг завершился коротким ускорением.

Внутри он поступил неожиданно, набросив одежду (переброшенную ему господином Дьердем, севшую при стирке рубашку и т. д.) на потное и немного зудящее тело. «Ты на этой неделе уже мылся?» Он поучительно поднял палец (ноготь на нем еще меньше, чем на других; задача, наверное, и из-за нее), в называемом раздевалкой закоулке бывшей маленькой раздевалки, называемой складом. «К грязи можно привыкнуть», — сказал он со значением то, что, наверное, уже было известно ему из другого места. Он оказался до обидного прав!

52 Мадам Гиттислегла. Семейный мотор. Однажды вечером она вдруг села в кровати, ангел сна все еще витал над ней, нанося печать бессмысленности на ее черты, и сказала читающему книгу перуанского господина Варгаса Льосы мастеру: «Слушай, ива(!), этот обойщик Табачко — вроде человек искусства. Рисует, книги собирает. Любит искусство». (В связи с Варгасом Льосой, или, как мастер называет его на венгерский манер, Варгашем Йошкой, мне вспоминается, что у мастера еще в начальной школе был одноклассник по имени Йошка Варга, вратарь классной команды. Это был вратарь с хорошими рефлексами, но ненадежный. Во всяком случае временами он здорово защищал ворота. В таких случаях при уходе с поля он, ломая руки, сновал взад-вперед и выражал неудовольствие. В таких случаях нужно было подойти к нему и сказать: «Да нет, Йожика, ты однозначно хорошо защищал». — «Вы так считаете», — начинал тешить себя надеждой Йожеф Варга. «Это эффект-йошкиварга». Мастер иногда применяет его по отношению к мадам Гитти. Как мы видим, эффекта столько, что куры не клюют.)

Он подскочил к женщине, убрал у нее с лица измятую прядь. Погладил. «Старушка ты моя» — с этими словами он изволил уйти в аптеку. Кассирша спросила мастера, нет ли у него 50 филлеров. Он ответил: «Есть» — и начал рыться в удобном кармане своего пальто из лодена — щедрая душа господина Дьердя! — и в самом деле нашел 50 филлеров, чего и сам не ожидал, — передавая, значит, денежную единицу, улыбнулся он и сказал: «А ведь если серьезно, я и сам не ожидал». Покинул территорию дружбы и, как заведено, сбоку, встал в начало очереди в кассу. Тогда кто-то враждебно произнес: «Встаньте, пожалуйста, в конец». «Кто уже оплатил, пусть подходит вперед», — встала на его защиту аптекарша, которая чрезвычайно понравилась мастеру. («Что это еще за женщина?» — спросила мадам Гитти. Мастер небрежно махнул рукой: «Дружище, я — это лирическое «я».) Он побрел было вперед, поджав хвост, потому что, к сожалению, принадлежит к такому типу, когда несколько человек заявили, что здесь все платили. На это лицо его прояснилось, чувство языка пробило себе дорогу, и он удовлетворенно сказал стоящей перед ним женщине преклонных лет: «Тогда это очередь для тех, кто без очереди». Он увидел, что молодой человек за два до него улыбается, а тот, кто в самом начале посылал его назад, пожимает плечами — — — — —

На мастере лежала ответственность. «Так сразу все навалилось». (Расплодились…) Раным-рано мастера спрашивают, спит ли он; и с течением времени пифическая хитрость вопроса доставляет ему все меньше удовольствия. «Папка, ты спишь?» Он изволил перевернуться на другой бок, отмахнувшись от дилеммы; он уже прекрасно знал: маленькая дамочка, напрягая мускулы, ждала его следующего трюка. «Папка! А-а! А-а!> — счастливо хихикала она. Я такого еще не видел: как выброшенный пружиной, до этого еще такой разморенный дух вскакивает и сонно отправляется за Горшком; затем, шатаясь, выходя из кухни, потому что чуть не упал в обморок от такой кучи пованивающей немытой посуды, особенно от одного серебряного, но скорее мельхиорового блюда, к которому полностью присохли желтоватые остатки яйца, и зайдя в ванную, не нашел там ничего, даже свое лицо в зеркале, затем, покачиваясь, во внутреннюю комнату, увидел скомканную постель, в ней маленькую женщину с желтыми волосами, свернувшуюся, как кошка, тогда он подошел к кровати, навалился на нее слегка и в то же время оперся, затем пристально посмотрел Митович в глаза (простыня слизко темнела, губы у девчушки оттопырены) и сказал: «Зазнаемся, шеф».

(Можно улыбаться. Но все-таки эта ситуация — как мастер, рухнув на кровать и своего ребенка, беспомощно вновь и вновь обводит все взглядом, как тотчас же обнаруживает Горшок рядом и с безнадежным гневом и любовью смотрит на маленькую паршивку, а также сладко посапывающую жену, а в это время хлопотливые соседи уже поднимают шторы и дают подзатыльники досадно копошащимся детям, не дай Бог, опоздают в детский сад, а вследствие этого потом и на работу, — так вот, эта ситуация, добавим к этому отчуждающее воздействие запахов, хорошо характеризует безнадежность перспектив на уединенное существование, о которых уже писали и другие, да и я уже, в другом месте.)

Мастер, движимый великой жизненной силой, наконец пристроил малышку на Горшок, притворившись, будто приключившегося конфуза в его матовой желтизне рядом с милой мадам нет вовсе, «как какой-нибудь извращенец-муж».

Он растроганно посмотрел вокруг, девчушка восседала, Фрау Гитти по-младенчески сладко сопела. «Знаете, друг мой, тогда я подошел к окну, прижал лоб к стеклу, оставил след, и мне пришло в голову, что всегда надо будет помнить это время, ведь тогда… — стыдливо всхрапнув, он чуточку помедлил — …тогда я был счастлив». Гей!

И, таким образом, мое описание приобретает точность, Gott sei Dank.

Хотя довольно было и этого мимолетного взгляда через окно на более значительные взаимосвязи, как труба уже звала его (!). Отпрыск завопил, потому что края были мокрыми, а женщина с места в карьер сказала: «Ты поставил воду для чая?» Еще не поставил. «Да», — ответил он и помчался в кухню. Тогда началась великая неразбериха! Что за похожая на месть цепь мест, совпадений событий, изменений и отождествлений!

В силу того что немытые тарелки, словно целеустремленные чемпионы, почти достигали крана, чайник можно было втиснуть на место лишь повернув набок но в силу того что таким образом он наполнился лишь наполовину нужно было немного его выровнять таким образом несколько тарелок у основания раковины дзынькнуло в силу того что свалилось в силу того что мастер человек щепетильный он заметил что идущая вода холодная таким образом вознамерился ее вылить и планировал прибегнув к помощи газового нагревателя заменить ее на горячую однако носик крана за это время как-то очутился в чайнике и оттуда ни туда ни сюда только если повернуть набок но тогда выльется вода которую он только что туда налил хотя тут его как громом среди ясного неба осенило что именно этого он и хотел.

«Мне тут пришло в голову, друг мой… Все-таки одно дело: наливать, и опять же другое дело, когда просто так выливается». Его гордость казалась несокрушимой.

Поскольку в результате размещения горячей воды произошла заминка, он решил, что открутит газ максимально. Но сначала надо было зажечь его. Не будем вдаваться в подробности, еще кто-нибудь подумает, что я над ним потешаюсь. Ограничимся перечислением нескольких сломанных спичек, шипящего от боли лица, восклицания «Чтоб тебя черти съели!» и запаха газа: поскольку сначала он включал не то, что зажигал.

Затем поскольку асбестовую решетку — как говорят, совершенно напрасно — он изволил оставить под чайником, то спустя некоторое время она накалилась и явила свои завораживающие розовую и огненно-красную переходные стадии. Смотрел он на это, эстетствуя, а потом спохватился. Снять чайник. Затем неудачный эксперимент с голыми руками! Боль. Затем прихватка — собственноручный шедевр мадам Гитти, — и ею! К запаху газа теперь еще запах паленого хлопка! («Не хлопок, Петерке, ковролин».)

Поскольку с этим было закончено, присел отдохнуть. И как раз в это время вышла жена. Которая в свою очередь не в кровати нежилась, а о чем-то подозревала. «Малыш, — сказал он обаятельно в начале болезни, — да ты никак хворать надумала». — «В горошек», — кивнула она, выдавив улыбку на расцвеченное горячечными розами лицо. Но теперь уже поправлялась. «Что ты здесь делаешь, прелесть моя?» Слово «прелесть» она сказала, не разжимая зубов. Можете себе представить. И попробовать: прелесть. В этом была сплошная закономерность, которая руководствовалась увиденным: покачивающим головой, слушающим орущее радио мастером («Па-рампа-рампа-па — а пахлави! Карел Готт! Узнаешь?»), бесстыже открытым холодильником, все еще хлещущей из крана горячей водой, «иррациональным хрипом» гудящего нагревателя, клокочущей водой для чая.

«Вода совсем выкипела», — схватилась истощенная болезнью женщина за эту осязаемую конкретику. Испугался тут же великий человек, что, возможно, зря он вставал чуть свет… Сгреб тогда он «женскую плоть» и вернул вяло сопротивляющуюся женщину в постель. С женщиной на руках остановился, пыхтя, у постели, а потом бум-барах! вытащил из-под тела руки, которое с большой осторожностью плюхнулось на постель. «Ах ты, притворщик!» — «Останешься здесь, — приказал глава семьи. — Одно неверное движение…» — и он сделал традиционный жест, как бы сворачивая шею.

Снова в кухню из престижа! Немного погодя вступил он с подносом, а на нем продукты. «Завтрак, милостиссударыня». — «Благодарю, сударь. Сегодняшняя пресса?» — «Вы опоздали, прошу покорно, она уже там!» Муж потер свои изможденные от масла, салями, огарка свечи, чаинок, кипятка маленькие руки. «Все идет, как завтрак в постель», — сказал он наконец; вот!

— — — — —

Фрау Гитти, потревоженная от своего ночного занятия, сна, не преминула молочными губами отметить: «Дорогой мой!» — и мягко вибрирующие слова, вибрация в пространстве, взлетев, как лампионы, это видно, какая досада, что никто не видит, ведь он, как рак — покраснев, взглянул на мадам Гитти! О, эта теплота! эта твердость! эта непоколебимая кротость! радость и горечь! бесконечность будней и тот маленький шанс! — старая ты, старая, старая, старая,[93] бедра твои раздаются, плечи мускулисты, ненавижу[94] вокруг глаз сеть морщинок, нос у тебя никакой, ты некрасивая, вредная, я сыт тобой по горло. Да: художник — «или муж, mon ami, или муж» — со свойственной ему интуицией-сознанием, сконцентрировавшись даже на мгновении, может понять разрушительность будней! Всю монотонность их порочной сути! Дорогая моя, ты чудесно превращаешься в зрелую женщину, даму, ты всегда разная, букет твоих морщинок возле глаз — мой, мельчайшая жировая складочка у тебя на животе — это тоже ты, единственный мой Бог, а что же из этого ощущает Фрау Гитти, и наоборот;[95] из этой альфы и омеги?[96]

53 Он изволил долго откладывать отработку повинности у зубного врача. Вообще-то, он ни капли не боялся (поскольку случаи из детства благодаря дяде с золотыми руками не превратились в судорожные воспоминания, а остались семейными визитами — мало того: там еще была картинка с голой женщиной, как несомненный плюс), итак, не боялся он, а просто смирился, потому что изначальная опасность прошла, хотя иногда правая сторона сзади воспалялась, в таких случаях там даже возникал крошечный гнойничок, на него давил он с тем безжалостным любопытством, с которым подростки немилосердно сдирают там-сям корку с раны, но по сути — за исключением менее приятного утреннего запаха изо рта — зуб не вызывал раздражения. Вызывать не вызывал, но начал уменьшаться. (Маленькие осколки выходили из строя. Затем, на другой день, язык старался избегать осколочно-острой поверхности. Затем привыкал. Либо зуб шлифовался. Одним уровнем выше — ниже — не все ли равно.) Прекращение этого уже перестало быть детской игрой, он пошел к дантистке.

Красавица-дантистка набила ему рот марлей, тампонами, всем на свете. В таких случаях всегда создается очень интересная ситуация (опять такая, при которой что-то исчезает оттого, что появляется): стоит только набитости возникнуть, как у него (до этого сидел в кресле-монстре, руки между колен, пикнуть не смел) возникает раскрепощенное желание говорить, легко и содержательно болтать о том о сем (отмечаю я или это одно и то же? — врачиха тоже начиная с этого момента говорит такие вещи, на которые можно отвечать), мало того, не останавливается он на страстном желании и начинает, как было запланировано (см. выше). Но в тот момент вы уже можете себе это представить: «Аэаыиаэо!» — так и только так. Врачиха рассказала, что, по мнению ее сына, господин Марци и мастер — как Каспарек и Черницки. Он с набитым тампонами ртом, в сильном, бледном освещении, был, вероятно, ожесточенным типом. Из-за этого или чего другого врачиха сказала: «Вы, конечно, явно не читаете Миксата». — «Иаэао». — «Вы, конечно, модернист». — «Ауэыои». Слюноотвод сочувственно (невыносимо) причмокивал. «Вкус крови». «Скажите, друг мой, как так: сквозь одни белые халаты трусики просвечивают, а сквозь другие нет?» Не знаю.

54 Перед кабинкой вахтера он изволил аккуратно повесить ключи, перебросился парой дружеских слов со старым вахтером, с которым вошел в хорошие отношения уже тогда, когда у него еще не было постоянного пропуска.

Свежо и молодо — будущее за молодостью! («О, нет, друг мой, будущее за моей старостью, точнее сначала за моей зрелостью!») — вскочил он на спину своего орловского жеребца и отправился… было, если бы отправился. Еще раз завел. При звуке этого характерного, все сильнее барахлящего, расплющенного и тихого «иго-го» у него сжалось сердце. Результатом двух новых попыток стало уже одно лишь безнадежное «иго». Стоял там злополучно, скакун грустно посматривал на него, его же безо всяких на то оснований переполнило чувство ущемленности, нечто похожее он ощущал последний раз перед мадам Гитти. Наконец он решился обратиться за помощью.

«Ребята, извините, не подтолкнете?» Двое молодых парней заржали, потому что он забыл сказать, что. Потом толкали, толкали, все без толку. Мастер слышал их пыхтение. Затем несколько запальчиво извинились перед мастером и исчезли. «Я думаю, они, наверное, шли в кинотеатр «Кошшут». Он, неповоротливо лавируя, пристроился между двух машин, снял с седельной луки патронташ и встал там! Если кто-то уже оставался вот так стоять, тот знает, как это унизительно. По душевным законам, самоистязания перешли в активный гнев. Бедный мастер периодически скалился вслед проносящимся мимо машинам. «Зубами скрипел».

Он медленно направился по направлению к автобусной остановке. Как непохожи теперь обезоруживающе одинаковые, тяжелые серые массы домов на те, что он видел утром. Более сплоченные, уверенные в себе. Мастеру больше нравятся маленькие и чахлые ранние улицы. Утреннее солнце криво светит между домами. «Сами дома тоже какие-то кривые. Линия, рождаемая от соприкосновения законных стен двух домов, пользовалась свободой: у какой-нибудь из них всегда доставало смелости нарушить перспективу. Грязные тротуары уже полили, но не так аккуратно «рассыпчато», как это делает отец мастера, скорее плеснули просто — для порядка. Эта поверхностность тоже по душе мастеру. Да и запахи. Овощной лавки, превратившегося в помойку пустыря, куда, каждый раз, высокая женщина в джинсовой юбке выходит тогда, когда мастер заворачивает на крадущуюся вдоль пустыря тропинку, и если в тот момент у поросшего кустарником подножия пожарной стены он изволит оглянуться (один-два раза он уже так делал), тогда некрасивая овчарка, которую женщина, вероятно, незадолго до того спустила с поводка, начинает делать свои дела (то, что женщина еще ни разу не взглянула на мастера, совершенно невозможно; но, будучи правдой, «обнадеживает»), вывешенного в некоторых окнах постельного белья, за которым видны закрытые женские лица, столовой, в угловом доме сразу за пустырем, старухи в столовой, которая в то время, как лезет себе под хлопчатобумажный чулок и чешет икру, рассказывает о письмах Иосифа Флавия, и все, мастер тоже, подтягиваются поближе, ларечника, который каждый раз на 20–30 форинтов обсчитывает покупающего жевательную резинку мастера, в чем тот всегда его упрекает, но ларечник предоставляет эффектное объяснение, трамвая, цветов и особенно стрелок (стрелки издают запах, который ни с чем нельзя спутать), магазина автомобильных шин, где некий господин Тамаш (мы могли встречаться с ним у доски) один раз поставил под сомнение надежность тамошнего манометра, и как только хозяин сослался на английское происхождение манометра, первоклассный специалист по вычислительной технике вытащил из недр шикарного пиджака ручной манометр, «английский, не английский, этот на воде работает, а тот на пружине», мастер, который был там в качестве свидетеля, ей-богу, чувствовал себя неудобно, ему казалось, «старый спец» и на глаз скажет, где сколько атмосфер, кроме того — сентиментальный мотив — его растрогало изборожденное лицо старика, руки, в которые впиталось масло, десятилетняя грязь, и рядом с этими руками («вот, друг мой, сдвиг, в который мы вошли») они с коллегой были до неприличия хорошо одеты (а манометр, между прочим, показал разницу в +0,1 атмосфер!!!), поэтому после пустыря он с большей охотой идет не прямо, а направо, выбирая между теми или другими двумя сторонами прямоугольника, что является симметричной возможностью,[97] и ничто не говорит в пользу того или иного маршрута — общая сумма солнечных и тенистых интервалов одинакова, возможности парковки малоинтересны, запах перины компенсирует запах закрытой овощной лавки, люди на тротуаре случайны.

Ветер фыркнул на улице, поднял в воздух обрывки бумаги и листья. (Восторженное описание Пешта.) (Как-то раз мастер стоял под тополями, перед домом, там, откуда сквозь О-образные ноги тети Точки видно до станции электрички, а мать пилила мастера, пусть сейчас же найдет листочек, который, по ее мнению, потерял — так оно и было, — в этот момент на улице повеяло ветром, он закрыл глаза, слезы и пыль щипали их, протянул руку, как настоящий слепой, и это была та самая бумага!)

55 Раздевалка была построена, и появилась душевая, лучше прежней. Тогда стало ясно, что такое раздевалка и что такое душевая. Ничего. «Молоко и хлеб». И мастер отчетливо ощущал — ведь дышал (и ха-ха-ха: гнушался) тем же воздухом — сгущающуюся атмосферу; как будто все оказались на улице; добавлю: по ошибке. «Fortwursteln»,[98] — бормотал он с надеждой, осуществляя мечты; и не мог придумать ничего лучше, чем — «по стопам предшественников, mon ami» — умереть на поле битвы, выражаясь поэтическим языком. Каждую неделю можно было подумать: конец пришел. Все разойдутся по домам, а господа Эжен и Арманд останутся лежать у боковой линии с размозженными головами, держа орудия для размозжения голов в руках. А стервятники будут точить когти о штангу ворот. «Красота». Но по прошествии времени, ведь оно шло, они изволили привыкнуть к новой ситуации, так что корень зла засох сам: все вернулось на свои места. Что опять-таки удручает — хуже, чем оказаться на самом дне: из-за отсутствия катарсиса.

«Знаете, друг мой, двух вещей хочу я достичь в жизни наверняка (точу когти на): Один раз послать мяч в Дунай со стадиона «Голи», — господину Дьердю, в начале 70-х годов, уже раз удалось. А некоему господину Тибору три раза! За один матч. Его чуть не удалили. Скажем, эта мечта уже неосуществима. Это первое. Второе же заключается в том, чтобы в неподдельной fair play situation,[99] во время ответного вбрасывания, взять, разбежаться на краю, и потом, бумм, «вдарить между глаз»! «А потом, конечно, извиниться. Изумительно». Однажды они изволили прохаживаться с господином Марци вдоль средней линии. Их вытолкнули вперед. Они шатались взад-вперед (смена позиций и т. д.), их сопровождало несколько защитников. Господин Марци высказал мысль о шапке-невидимке. Это было общим детским воспоминанием, и оно теперь катализировало двух братьев. С большим воодушевлением и изобретательностью обыгрывали они возможности использования шапки. Напр., у 11-метровой не выбивать у противника мяч, а поставить перед ним ногу, и тогда он как будто будет пинать бетон! «А мяч, как человек, которому под зад дали, будет плюхаться в сторону». Они хихикали возле центральной кольцевой линии. Защитники переглядывались, время шло (90 минут).

[93] Слегка ошарашивающая мысль в разговоре о женщине, которой за двадцать.

[94] Ну, ну, не надо, радость моя.

[95] !!!!!!!!

[96] «Хорошо и правильно», — со слезами на глазах сказала мадам Гитти в момент примирения, когда был выяснен вопрос о ее безгранично настырном поведении.

[97] a + b = b + a.

[98] По-прежнему жаловаться (нем.).

[99] Игра по правилам (англ.).