Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вошла женщина. «Посмотри-ка на мамочку, — сказал шинкарь, — в меня влюблена». — «Естественно». Однако что-то в этом, наверное, в самом деле было, потому что женщина стала донимать господина Дьердя. Когда она ушла — спешила назад в свой табачный киоск, мастер произнес следующее: «Так с тобой разговаривала, как плохая жена». — «Видал, — ответил с детским воодушевлением господин Дьердь, — чему он обрадовался? — Но затем по быстрому невнимательному взгляду младшего брата в сторону увидел, что тому чуточку скучно, взрыв эмоций устроен скорее ради мастера. — Видал? Этим она себя и выдает». — «Обычно так делают» — проворчал известный всей стране писатель. Рядом с ними остановилась старушка с ведром и половой тряпкой. Голова у нее сильно тряслась. «За двадцатку убирает туалет, — шепнул господин Дьердь. — Окупается. Знаешь, какая жуткая работенка?» Мастер не стал выдавать секрет своего убогого (армейского) опыта. Бабулька беззубо улыбнулась господину Дьердю. (После удаления старушки мастер не удержался от того, чтобы не сказать: «Приятель, думаю, ей тоже… ей ты тоже симпатичен». — «Ничего девчонка», — сверкнул глазами молодой мужчина, поскольку был охотником до шуток). Бабулька говорила и во время разговора, в такт ему и голове, ритмично трясла ведром, которое «безбожно громыхало». «Дьюрика, чего удивляться, что вам-с эта баба не нужна…» Это было как наваждение: туалетная тетенька говорила как господин Кашшак.[120] «Дьюрика, говорю вам, вы правы. Если бы я была мужиком с тысячей хуев, — здесь она захихикала, так что мороз прошел по коже, — с тысячей хуев, то и 1001-й не доверила этой бабе». — «Ладно, мамаша, глотните пятьдесят грамм черешневой, а потом марш домой». — «Домой, домой…» — стала бормотать, вновь уйдя в себя, старуха, но господин Дьердь безжалостно направил ее к стойке. Мастер испытал виноватое облегчение.

Он изволил было подняться, но поскольку господин Дьердь продолжал держать ладонь на его плече, план потерпел фиаско. «Да сядь ты, поговорим немножко». Мастер не знал даже, плакать или смеяться. «Вот-вот, друг мой, или». «Такую конфетку сделаю из этой пивнухи», — и обвел вокруг рукой. «Полкоролевства», — перевел мастер движение руки на человеческий язык. «Во-первых, пущу вдоль пожарной стены душистый горошек. Мать уже спросил, когда нужно сажать душистый горошек». — «И сказала?» — «Все мямлила чего-то, я ей говорю, нечего воду в ступе толочь, говори быстрей, обиделась, выгнала, непочтительность, мол, проявил». Мастер набрал в грудь воздуху, чтобы начать серию возражений, которая должна была, как обычно, быть нацелена на отношение господина Дьердя к миру, но, вновь встретившись с быстрым косым взглядом, так воздух и выпустил: «Ф-ф-ф». Господина Дьердя неприятные вещи регулярно оставляют равнодушным. «Но за ужином пошла на мировую, пообещала, что спросит этого длинного типа, он в этом разбирается». Поразительно, сколько всякого народа не знает господин Дьердь — по сравнению с мастером. «Тот, высокий, который раньше жандармом был, кажется». Ему что-то припомнилось. «А не телохранителем?» — «Ну да». — «Настоящий muskeltier».[121] (Вот какую любезность он оказывает немецкому переводчику. Джентльмен просто.) «Во всяком случае, он старый поклонник семьи». — «В общем, сначала душистый горошек, потом пианистка». И мастера понесло: «Маленькая поблекшая старушка, сигареты, французский голос, в окне вывеска: КАЖДЫЙ ВЕЧЕР МАРГО, большими золотыми буквами…» — «Что-нибудь в этом роде», — прочувствовал все это господин Дьердь. «И здорово шарит в музыке». Мастер, по собственному утверждению, со словом «шарить» полностью утратил чувство языка. Давайте же проследим это языковую предвзятость in statu nascendi:[122] бродят они, скажем, с господином Чучу всю вторую половину дня, ни говоря ни слова, потому что у него здорово получается (шарит он в этом) молчать с господином Чучу, но затем, сидя на краю стадиона, на четверти бетонного кольца, или на бетонной лестнице, или просто на поваленном электрическом столбе, — последний смотрится на окружающем поле холме как огромная зубочистка, — один из них говорит, мотнув головой в сторону какого-нибудь стоящего игрока: «Здорово шарит». Второй (если же и т. д.) кивает: «Здорово». И мир входит в свою колею.

«И здорово шарит в музыке», — восхищался, значит, он будущей пианисткой, но господин Дьердь воистину охладил его пыл. «А, неважно, — сказал он мрачно, — главное, чтобы музыка была. Суть в другом». Хорошее настроение мастера сменилось было на плохое, когда господин Дьердь сунул ему листок бумаги. «Черновик. Посмотри, ты же все-таки великий стилист», — и подавил в себе смешок. Мастер приступил к чтению.

Теперь стремительное равнодушие охватило его, кивнув, он вернул бумагу назад; сказав лишь: «Перед и нужна запятая». — «Да пошел ты».

По мере того как постепенно подтягивались ребята, рос круг обязанностей господина Дьердя, и пропорционально этому «рассеивалось» интимное, хотя и не лишенное натянутости уединение двух братьев. «Господа, — поклонился заместитель заведующего, — нам удалось зарезервировать для вас отдельное помещение». С этими словами он указал на три сдвинутых в углу стола. Еще не утихло сдержанное веселье по этому поводу, как господин Дьердь оказал новую любезность. Ибо к нему подошел дядя Фаркаш, волосок, дескать, в пиве обнаружил. «Где?» — спросил господин Дьердь с громогласной любезностью. Старик показал. «Папаша, это не волосина, а отметка на стекле». — «Знак? Внутри?» — «Конечно, отметка, что до сих пор надо наливать». — «Тогда, сынок, забери-ка это назад и налей до сих пор». И пристыженному господину Дьердю пришлось выполнять законное требование. Мастер подозревал, что младший брат с самого начала знал, чем все закончится. «Дочери дяди Фаркаша!» — продолжал он развивать мысль. Эдит и Клари. Долгое время их образ мучил мастера грызущим чувством вины. То было вечнозеленое католическое чувство греховности: он еще в школу не ходил, когда прятался с обеими дочерьми в мешок! Сначала с одной, потом с другой. То была очень хорошая игра, «игра в самоубийц или что-то в этом духе», лицо у него краснело, жарко, помнится, было. Только потом возникла перспектива греха и резвым играм пришел конец. Он изволил струсить; «к сожалению». Затем для дяди Фаркаша наступила черная полоса, он все пропил. А как он тогда заявился на выпускной банкет к своим девочкам, в толпу разнаряженных пештских дам с турнюрами! Поверьте мне, то была сцена, достойная пера писателя. «Скандальная сцена, достойная пера, наверное, более раннего (пожилого?) писателя… Знаете, mon ami, дядя Фаркаш был великолепен. Отмечу, он и по сей день является таковым. Даже по отношению, например, ко мне сохраняет марку. — Так за это он его и уважает! — Как он появился, в лохмотьях, худой, небритый, и все же, как будто, ни на что не претендуя, ни на салями, ни на ветчину. Я — это я, вы — это вы; я не сержусь. Такой он был. Конкретно, он, конечно, хотел есть, салями, ветчину. Утверждать, что девушки несказанно обрадовались, было бы, конечно, преувеличением. И конечно, скандал тоже был; на поверхности всегда находятся скандалы», — оборвал он цветную нить повествования.

В это время появился господин Арманд, как первый среди равных. Подсел к столу, где уже сидело несколько человек, среди них и мастер. Но подсаживание к столу не вошло в число старых добрых традиций: кто-то вставал и шел смотреть, как играют в игровые автоматы, или даже начинал играть сам, или выпивал с господином Дьердем, пока тот колдовал над кружками, а в это время и другие подходили, и их ожидала та же самая судьба. У игрового автомата стояла девушка. «Развалюха». Однако господин Чучу сказал: «Вместе со мной в первый класс ходила». Мастер был деликатен (как наследный принц, ха-ха-ха). «Но сейчас она, кажется, и за скромное вознаграждение…» — «За кружку. Но если попросить, то и безвозмездно». — «Потасканная уж очень». — «Одного со мной возраста», — повторил, в качестве довода, господин Чучу. «Слаба на передок?» — «Да ну. Обыкновенная шлюха».

Стол был в постоянном движении. Мастер с беспокойством взирал на «неформальную обстановку». Скажу искренне, как есть, — «пунктик», для него характерный, — он изволил опасаться, что прощальный ужин не начнется. Кто-то раздобыл бутылку румынского коньяка, которая пошла по кругу. (Травмированный Левый Крайний скоро захмелел.) «Не знаю, mon ami, как остальные, но я ждал чего-то». («Можно потом процитировать».) Мастер, конечно, произнес приведенную выше фразу, обратившись к Левому Защитнику, который благодушно не так его понял и стал поторапливать господина Дьердя с ужином.

Пиво появлялось автоматически, лица раскраснелись, и у господина Арманда тоже. Настроение угрожающе поднялось. Мастер верил в то, что ужин — «стихийная биологическая сила» — соберет народ вместе, и тогда господин Арманд встанет, откашляется и чуть растроганно — как мы убедились, ему не чуждо подобное чувство и общественные задачи заставляют его выходить на поверхность, — произнесет Заключительную Речь, а именно: даст оценку результатам, сообщит статистику, самый лучший средний результат, самого результативного игрока (им станет мастер с 24 голами), ну, а затем объявит… Да, объявит, уходит или нет. Потому что в этом тоже была какая-то неясность.

Но мастеру пришлось жестоко разочароваться. На первом этапе в самом себе, затем в развитии событий. «Благородная последовательность». «Жрачка, господа», — прогремел господин Дьердь, на руке — тарелки жемчужным ожерельем. «Ишь ты, как настоящий официант!» — разинул он от удивления рот на брата. Он с особым трепетом относится к официантам. «Маринад, — мановением руки официант извлек серовато-белые тарелочки с маринованной паприкой и ассорти из овощей «чаламади». — Острый, что надо. Это команде от Голубки». — «Начинается», — он изволил потирать руки, потому что на запахи начали стекаться, возвращаться на места ребята. Он видел, как господин Арманд вынимает из наружного («!») кармана короткого (но нового) кожаного пиджака квадратик бумаги, разворачивает, разглаживает, складывает и откашливается.

Тарелки поступали с успокаивающей непрерывностью, ни о каком подманивании калачом, как это часто бывает, речи не шло, и с такой быстротой, что тому, перед кем кушанье уже стояло, был резон подождать остальных. Таким образом, установилась истинная гармония, потому что тому, перед кем ничего не было, тоже был резон подождать. Но и в эту гармонию, как и во всякую другую, была внесена сумятица.

Неожиданно послышались удары и сразу после этого визг бывшей одноклассницы господина Чучу («Знаете, прямо как в фильме, а это как будто синхронный звук») и еще хруст. «Как если бы порвалась одежда, только хуже. Или, скажем: если бы порвалась очень дорогая одежда».

Мастер, опираясь на предшествующий опыт, полагал, что среди щетины, вихляющих бедер, плоских, приподнятых грудей, туалетов с просмоленными стенами, мутных, желтых озер, поднимающихся над засорившимся водосливом, размазанных бровей, треснувших, кровоточащих губ, опутанных сетью жилок глазных яблок, кисловатого запаха изо рта и затхлой вони под мышками, закатившихся пуговиц от ширинки, никогда не застегивающихся молний и множества женских задов — всего этого реквизита гуманиста — чувствует себя как дома, но теперь, при виде лица лежащего на земле мужчины и второго, одни только его широкие плечи, из-под которых иногда мелькали нацеленные для пинка ноги и пинали же опущенное на землю лицо, не смог сдвинуться с места. А ведь его положение было самым выгодным. «Знаете, друг мой, мне было страшно. Такое лицо… а главное, хруст…» Господин Арманд оттолкнул стул и уже вырос на месте битвы, но в это время господин Дьердь вдруг — чудом освободившись от посуды — сгреб широкие плечи и, прямо как котенка, оттащил приземистого нападающего от жертвы; повернул к себе, при этом осторожно держа от себя подальше. «Не дури», — сказал человек саженного роста. «Нормальный парень-таксист, — сказал на более поздней стадии господин Дьердь, — домой меня бухого часто отвозил». «Да, но так бить ногами, — изволил он сказать с ужасом отвращения. «Знаешь, в чем тут дело. Кровь в голову ударила».

Сцена все еще тянулась; характерно, что полчаса спустя мастер заметил возле ботинка пуговицу средних размеров. Он поднял ее. «Пуговица от ширинки», — сказал он со скандальной откровенностью. «Цыпочке отдай», — сказал кто-то с ехидством. Он почтительно растянул маловажное событие, произнеся: «Реликвия. Пиф-паф» — и щелчком послал пуговицу куда-то. Что всякий может понимать как ему заблагорассудится. (Изощренное цитирование предложения Оттлика.)

На столе, за небольшим исключением, расположились куски мяса, которые остывали. Шницель, панированное мясо и картошка. «Самый лучший сорт толченой картошки». — «Принеси ты рис, Дьюрика, и я бы тебя убил!» — сказал Либеро. «Что есть». Господин Дьердь, так сказать, «недолюбливал» Либеро.

Тогда мастер, как он это обычно делает, даже в лучших ресторанах, схватил рукой картофелинку и засунул в рот. «Этикет — это я», — сказал он, опираясь на опыт прошлого, исторического прошлого. Но теперь была допущена большая ошибка. Как реакция на его движение страсти получили выход: ребята начали есть. «Может, подождем», — сделал попытку он. И, что самое фантастическое, в это время — явно не осознавая сам — потянулся за новой картофелиной, мало того, говорил это уже с набитым ртом.

Поднялась полная неразбериха. Кто-то уже не ел, кто-то еще не ел, кто-то только начинал. Либеро собирал кости для собаки. Молодой Полузащитник в шутку украл один из кусков мяса с тарелки господина Ичи, который этого не заметил, так что когда Молодой Полузащитник с набитым ртом спросил господина Ичи: «Достаточно?» — раздался громкий хохот. Господин Ичи, как всегда, был вежлив: он пригладил характерные, похожие на проволоку волосы: «Спасибо за вопрос. Как в количественном, так и качественном отношении…» — «Дурак». (Всем известный факт: «Вкусовые железы расположены у господина Ичи на пятках».)

Поскольку кое-где основная задача была выполнена, образовались небольшие группки беседующих. Мастер, похолодев, отметил, что вечер не только что начался, а уже перевалил за половину. После разговоров о том о сем он обнаружил, что рядом с ним шепчутся, конспираторски шепчутся. «О плане действий». Как им заявить, что если господину Арманду нельзя остаться тренером, то они уходят. «Как так уходим?» — задумался он. «Это чтобы попугать, — просветили его негромко, — надо просто засвидетельствовать, такой, мол, сякой Эжен». — «Но ведь это неправда», — сказал он ошарашенно. «Ну, не прямо так, — сказал Второй Связующий, — но, по сути, Арманд уходит из-за Эжена». — «Это правда». — «Серьезное это было поражение, друг мой. С одной стороны, перешептывания… Мы собирались в кучки, шепчась о правом деле, но никто не встал, чтобы за столом сказать об этом четко и ясно… А потом много разговоров не пошло ребятам на пользу. Они доступны пониманию в своих действиях: кто-то грубоват, например, кто-то тихоня, все по-разному. Но знаете, mon ami, выступать здесь с теориями!..»

Но, несмотря ни на что, его сердце на коротенький период переполнилось теплом, ведь все-таки это сомнительное собрание произошло именно вокруг него, чувствуется, значит, что он даже если и не такой, как все, но все же один из них. (Э-хе-хе, здесь его еще ждет сюрприз!) Начали они играть в щелчки; это требовало продвижения дел с выпивкой. «Знаете, дорогой мой, просунуть голову между двумя пивными бутылками, так, чтобы ни одна не упала, дело немалое».

Мастер подошел к господину Арманду, чтобы расставить наконец все по своим местам. Отвел измученного тренера в сторонку и стал тихо говорить: «Слушай, Арманд, оставайся». Разговор быстро подошел к концу. «Не будем об этом, Петер». Они смотрели друг на друга. Наверное, и остальным передалось это мгновение, но пиво все же убывало, играющие щелкали коробком. «Попробуйте. Держи их вместе». Мастер гневно махнул рукой. «Не будем об этом», — изволил он сказать на этот раз. Они продолжали стоять. Вопреки своему гневу они друг на друга не сердились: они друг друга знали. «Знаете, друг мой, мое дело, к счастью, маленькое: я играю!» Боже, до чего просто! — могу сказать я.

Он поплелся назад на место. На жирных тарелках комками торчали смятые салфетки. Правый Крайний уже поджидал его. «Че ты ему гонишь! Наконец-то уходит». Он не нашелся, что ответить. Он и не думал, что у господина Арманда есть и враги! По перешептываниям казалось, что все, как один, были за тренера. («Но да ведь в этом и заключается своеобразие перешептываний!») Так он и сказал Правому Крайнему. Тот тонко рассмеялся. «Петике! Да что ты обо всем этом знаешь?» — «Как так?» — поперхнулся он. «А так! Ты здесь на тренировках и на матчах бываешь, а потом все, идешь домой». — «А что? Есть что-то еще?» — спросил он с обидой. Маленький чернявый парень взглянул на Либеро. И он тоже? «Так в чем дело? Мы всю неделю на заводе пашем. — Он немного подождал, потом продолжил: — А ты что воображал? У тебя нет врагов? О тебе не треплются?» Он продолжал стоять. «Это везде так, Петике», — произнес Либеро.

⁶⁸ Господин Дьердь стал поторапливать: «Закрываемся!» Тогда господин Арманд поднял руку. Наступила тишина. Сердце Петера Эстерхази стукнуло. Чуточку не так, как обычно. «Время первой тренировки: первое воскресенье января, десять часов утра, — сказал господин Арманд, уставившись в стол. — Прошу присутствовать».

[120] Лайош Кашшак (1887–1967) — венгерский прозаик-авангардист, поэт, редактор.

[121] Гора мускулов (нем.).

[122] По ходу формирования (лат.).