Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Организация первого перегиба также связана с именем господина Арманда. «Кажется, в «Трефовой Семерке». Это был мой первый матч в первой». Изволил сильно закручиниться, это факт. «Ну, вы можете представить. Один заход пива, один шампанского. То есть вино с пузырьками. Это за один период, вы можете представить». Лицо Арманда вновь отливало красным от избытка чувств. Он сурово пел: «Крутится, вертит-ся!» Мастер был в таком состоянии, когда еще мог смеяться над тем да сем, «бедняга только потом загрустит» (слова господина Чучу). Что в самом деле произошло вследствие тряски в конце двойного 55-го. (А ведь казалось, что мастеру, тогда еще молоденькому и играющему со специальным разрешением, удалось очень ловко ухватиться! Но затем он вдруг изволил загрустить. Господину Фери, джентльмену с головы до ног, тогдашней защите и опоре, это обошлось в двадцать форинтов. Мастер с тех пор все пытается расплатиться. «Но уж теперь, друг мой, теперь уж он не отвертится!» То ли контролеру пришлось платить, то ли полицейскому, вспомнить уже невозможно. Но незабываемыми остались облегчение и тряска в новом — если предыдущий был «старым» — двойном трамвае, в котором «молодому спортсмену» снова можно было нормально ухватиться; это легкое потряхивание, которое тем и памятно, что не хотело заканчиваться. «Ехал большой двойной, ехал, ехал себе и поскрипывал, в то время как в разрыве гармонеобразного сочленения проглядывало небо, снова и снова».)

Господин Арманд помахал мастеру через стол в кабаке. Сквозь кроны деревьев просвечивало солнце, вместе е дрожащими листьями на большом дубовом столе шевелились тени, и менялся золотистый срез пива в кружках. «Ну-ка, паря. Иди сюда. Садись в тень старого пня». Впоследствии господину Фери раз в полгода, всегда в какой-нибудь критический момент, достаточно было сказать: «Гм-гм, тень старого пня, гм-гм». И от смеха все падали.

Господин Арманд вначале продавал большие надежды, в семнадцать лет его пригласили в «Клуб Хонвед», но именно тогда, летом, точнее, в начале лета, поскольку приглашение, вероятно, относилось к сентябрю, ни раньше, ни позже, он сломал ногу. Братец Пушкаш подмял его под себя на тренировочной игре. «Но Братец это не нарочно. Он был мужик что надо. Подыгрывал мне в первом тайме, а я носился, только пятки сверкали. Во втором тайме мы играли друг против друга. Тогда-то все и случилось. Братцу было очень жаль». — «Навещал тебя?» — «А, ничего в этом такого особенного не было. Да они, наверное, уж на Олимпиаду к тому времени уехали. Отнес он меня на край поля, подозвал двух болельщиков. Ну-ка, папаша, отнеси пацана в раздевалку. Как король. Так ведь Братец, он и был королем».

Но тогда все же по-другому было. Взять хотя бы эти матчи. Сотня. Это за вход. «Времена были говно, браток, но чтобы со всей душой — мы умели». — «Это да», — скептично сказал он. «Прижми вас послабже раза в два, так и не было бы никакого сражения с «Голи» в воскресенье». — «Мы победили». — «А, да я не об этом. Ты знаешь, как мы вместе держались?! Не полчаса перед матчем, как вы, а потом как угорелые на всякие свиданки… Мы, батенька, сбегали с последнего урока с приятелями, чтобы на рынке получить хорошее место грузчика, бабки в общий котел, а по-том в «Бетон» — играть до вечера на деньги. Между двух пожарных стен, четыре на четыре. Великие битвы камикадзе. А на стенах огроменные надписи, знаешь, да здравствует и долой, на злобу дня». Мастеру — когда он с ностальгией думал о тогдашнем коллективизме — вспомнился один его сон. На заводской стене, которую видно, если направляешься со стадиона в кабак, красными буквами было написано: да здравствует рабочий класс, и во сне мастера под этой надписью СТОЯЛО: ОТ ТОСКИ, ЛЮБЕЗНЫЙ ТИРИ, КРОВЬ МОЯ ЗАСТЫЛА. «Однако знаете, друг мой, я не люблю, когда рядом с молочным магазином или чем-то в этом духе написано: Смерть всяким-яким! Особенно противно, если несколько букв размазано». Да, ему намного больше нравится, когда на стене нарисованы гигантские половые органы, ЭРЖИ ДУРА ПИШТИ ТЕБЯ ЛЮБИТ, штукатурка обваливается, и кирпичи так «безбожно краснеют», как будто сами являются частью рисунков.

Команда господина Арманда однажды побила даже команду Пушкаша! «Наверняка вполсилы играли», — ехидно заметил мастер. «Они-то? Ты что, они так выдавали, как в финале Чемпионата Мира. Там не было различий между матчами, там была любовь к игрек — «Но-но, — продолжал он, подобно природной стихии (которая, как мы ясно можем увидеть, получила воплощение в виде блага для общества), свои проказы, — а маленькие деньги — маленький футбол?» — «Это опять-таки другой вопрос», — сказал господин Арманд и, вопреки ожиданиям мастера, не рассмеялся. А ведь господину Арманду в самоиронии отказать было нельзя. «Футбол — это исключение».

Но как он после этого нравоучительно описал того, прожорливого парнишку, каким был во время оно, первого парня на деревне, каким он во время оно себепредставлялся, которому принадлежит весь мир, то было воистину человеческим откровением! «Сколько я жрал! Только сидел и ел». А 33-й трамвай, по мосту Сталина! Дул холодный ветер. «А постреленок шмыг на открытую площадку, руки в карманы, воротник поднял, зубами стучит!» Все это господин Арманд говорил к тому, чтобы на разминке надевать шапку. «Такой менингит заработаете, век не забудете». Поскольку шапка — смастеренная из старых гетр: с одним зашитым концом — в списке народной популярности занимала одно из последних мест. («Лидер списка? Что может быть лидером списка?») Большинство из них к безответственности склоняло хихиканье девчонок-продавщиц из универсама. Мастер, в какой-то степени в связи с этим, заявляет, и у нас нет причин сомневаться, что колпак его раздражает. «Пумпон. Болтается еще». Но простите: менингит все же есть менингит.

Тренер и линия нападения вошли в ворота, что на стороне Восточного вокз. «Знаете, друг мой, любое поле сравниваешь с главным стадионом. И у каждого из них есть свои ориентиры; с однозначностью можно сказать, какие ворота смотрят на улицу Вершень, а какие — на Геологический институт… Хотя есть несколько, мало, но есть, которые стоят наискосок. (Таков стадион «Гамма». — 5.)… Хотя случалось и так, что по ходу матча ориентиры смещались. В такие моменты виден лишь очень небольшой отрезок поля. Ко всему привычного Правого Связующего это не смущает, однако он оказывается в некотором, гм, отчуждении, как если бы попал на незнакомое поле, и, в каком-то смысле, остался один. По сути дела, не смущает; только осложняет процесс запоминания». Солнечный весенний день мог обнять неудовлетворенного человека. Между зубов у него застряло семечко. «Положение недопустимое, друг мой, из тех, что вызывают досаду изо дня в день», — сказал он и с понятной грубостью отломил веточку от какого-то цветущего дерева, чтобы ею выковырять то, что нужно.

Уже внутри, в раздевалке, Лучший Запасной хвастливо показал на стены: «Я их побелил». Мастер почти с упреком взглянул на обогреватели, на которых белели тысячи маленьких капелек. Лучший Запасной весело пожал плечами. «А побелка, Петике, а побелка?» — «Слушай, — сказал знаменитый 8-й номер серьезно, — это не просто. Такую покраску. Ведь ясно, — и тут он с видом специалиста посмотрел вокруг, — unser Adolf[33] сделал бы это лучше. У него есть фора, факт, — кивает он, — это его профессия. С другой стороны, — поучительно поднял он палец, и на этот (!) его указательный палец кто-то, грубо пошутив, накинул чьи-то трусы, о-па! — но он сделал эффектный ход, накрутил трусы на палец («Вязаные крючком трусы, друг мой! Этим следует заняться»), затем хитро, одним рывком, вытащил палец из резинки, эть, а потом в ход пошла уже одна центростремительная сила! — с другой же стороны, за твоим конкурентом числятся другие долги. Сложно об этом судить».

(Для моего консервативного вкуса это слишком. А о вкусе мастера вообще можно было бы романы писать, да, романы… Он поднял свои большие и проницательные глаза так, как, я думаю, Эстерхази столетиями поднимают глаза на мальчика-конюха, швейцара или Гайдна, если те делают что-то такое, чего не стоило бы делать.) «Знаешь, приятель, не по нутру мне эти гуманитарные напряжения мозгов, нет». В раздевалке наступила тишина, кто-то растерянно хихикал. Сам мастер тоже смутился. Но затем стало ясно, к чему шло дело, для чего ему с подобной фривольностью понадобилось вносить болезненную историческую нотку. «Зачем ее красить? Она скоро развалится», Ну, и в соответствии с собственными благими намерениями внес смущение в их ряды. Слишком уж много мелких и так называемых внешних деталей определяв ло их положение и ситуацию. «Знаете, друг мой, все труднее без ухищрений думать только о том, что и здесь не знаешь, где найдешь, где потеряешь. И здесь. Не знаешь. Где найдешь, где потеряешь. Важно».

Ребята уже потихоньку выходили, только он, как. обычно, «ковырялся». «Где, блин, бинт для щиколотки?» Но тут душа вновь спровоцировала важный эпизод. Я, так сказать, спросил у него, читал ли он то, что сказал господин Джойс? Господин Джойс сказал, что на триста лет обеспечивает критиков работой… H ведь что до этого, так и мастер тоже обеспечивает. Потому что хотя бы эти ссылки, вставки, разъяснения к ним и вся эта катавасия как жанр… «Обеспечивает. На два дня. Блин! Нашел!» Он так радовался найденному бинту, как если бы у него в мешке их было не пять штук, среди которых можно было выбирать. Но он любит этот старый, потому что он держит, но не жмет. Большим пальцем провел по талии; привычный жест, когда резинку как бы растягиваешь. Оттянул спереди и заглянул в образовавшийся тоннель, потому что образовался именно он, и сказал туда: «Конечно, два дня тоже срок». Ого-го, еще какой. Два дня — это два дня. Вот какие признания приходится записывать, ни много ни мало, гром и молния. Пока я пишу, он, какая честь, склоняется ко мне; продолговатый писательский профиль отбрасывает тень, волосы щекочут мне шею. Sapient! sat.[34] «Начинающим и теоретикам-профессионалам надо больше». Как он говорит, ему нужно т. н. грамматическое пространство [милое, чудное слово], и больше ему для жизни ничего не надо. «Свою жизнь». Пишущий эти строки печально склоняет голову и, изящно переводя разговор, сообщает; Грамматическое пространство — это я.)

Однако прочь отсюда, на волю, к свежему небу и здоровью. Он изволил подкидывать мяч, направляясь между тем в сторону поля. Господин Арманд нахмурившись ждал. Некоторые делали передачу, находились те, кто-то исподтишка норовил ударить по воротам, но тут рвущееся наружу веселье сдерживал запрет господина Арманда. («Удары по воротам всегда вызывают веселье». — «Видите, друг мой, какими пошлостями я вознаграждаю образованные крути, сторонящиеся настоящего катарсиса». Затем, чуть подкрутив, мяч: «Хи-хи-хи, — по-мефистофельски рассмеялся и потер ручки сердечком, — хи-хи-хи, здорово я врезал».)

Мастер слонялся именно вокруг господина Арманда. Неужели втирался в доверие? Нет, в этом не было никакой необходимости при данной расстановке сил! Просто он очень полюбил этого угловатого человека. У господина Арманда было четверо детей. Это тоже как-то связывало мастера с ним, по причине достигнутого мастером положения, — но только с точки зрения детей. «Забетонирую сегодня клозет». «Вскопаю сегодня огород». «Сломаю сегодня сарайчик». «Сегодня». Подобные сообщения так и порхали перед каждой тренировкой, как яркие бабочки, которые можно принять за навозных мух. «Или наоборот. Спокойнее, друг мой». Об этом речь заходила скорее по пятницам, чем по средам, потому что по средам еще слишком свежи были шрамы от ран, нанесенных воскресным поражением или победой и т. д. Они стояли в этом магическом зеленом квадрате.

«Иду сегодня делать замки». Мастер остановил почти самостоятельно двигающийся мяч, быстро его сбалансировал, но тот — как труп — постыдно соскочил с носка его бутсы. («Мне легко, — сказал однажды еще до этого господин Арманд, потому что у него не соскакивал, — мне легко: мяч липнет».) «Не липнет» — пробормотал мастер и вопросительно посмотрел на кузнеца тактики и стратегии: «Замки для сумок», — «Какие замки для каких сумок?» — задал логичный вопрос великий человек. «Хороший был вопрос. Самый бессмысленный. И для этого нужно понятие иметь, роднуля». А потом еще мудро прибавил: «Намного легче признать заблуждение, чем обнаружить истину». — «Такие замки для ридикюлей». — «Страшные, наверное?» — «Нет. Очень даже покупают. Я тоже купил жене, точнее, мне дал Мартинко, потому что я на него работаю. На Мартинко; его заведение там, рядом с булочной, где раньше была конюшня старика Фаркаша». — «Такие булочки, друг мой, можно найти еще только в одном месте. Перед лечебницей, на улице Пала Харрера, перед тубдиспансером. Или за, если со стороны города… Надо было ходить на какую-то реакцию манту. Из-за булочек это было почти великим счастьем… Я долго пытал расспросами отца, образованного человека, потому что не понимал, как может быть: если реакция отрицательная, то это хорошо».

«И хорошо платит?» Это был вопрос в яблочко: хорошо ли платит. «Хорошо. Там я четыре вечера. Иногда пять. Это уже хорошая надбавка. Только устаю очень». Мастер сделал неопределенное движение. «Знаете, друг мой, эдакое было движение насчет разумногоиспользованиясвободноговремени». Они немного далеко зашли. Это окончательно выяснилось, когда господин Арманд, в свою очередь, вежливо спросил: «А ты сколько зарабатываешь?» Он оторопел от такого жеста, ибо считал их разговор более абстрактным, для того чтобы господин Арманд мог воспользоваться такой ответной тактикой. Стояли они со своей большой симпатией у флажка аута — так как с уверенностью могу сказать, что господин Арманд тоже благоволил мастеру: наверное, нравились его открытый, прямой характер, искренняя заинтересованность, техничная правая; однако преклонялся перед его славой — беседа становилась все более чопорной. Они напряглись. Хотя он, может быть, и мог «сбежать» к воротам забивать мячи. Но нет: недаром печется о дисциплине господин Арманд. И мастер тоже не был исключением.

«Знаете, друг мой, дружба может возникнуть лишь на практике, на практике может стать закаленнее. Симпатия, даже любовь совершенно не способствуют дружбе. Истинная, деятельная, плодотворная дружба заключается в том, чтобы всю жизнь идти нога в ногу, взаимно одобрять цели друг друга и так непоколебимо продолжать свой путь, как бы ни разнились наш образ жизни и мышления». А затем он продолжил прекрасным поэтическим сравнением: «Знаете, друг мой, у меня нет дружеского круга. Я своих друзей вижу наполовину осевшими километровыми столбами вдоль берега канавы… Меня слушают вообще-то?!» Он кивнул. «Значит, слушают. Вы, mon ami, пишете как женщины. Как говорит Гейне, если женщина пишет, то на бумагу смотрит лишь одним глазом, другим она наблюдает за мужчиной; исключая графиню Хан-Хан, которая одноглаза».

Прилагаю здесь его рисунок, изображающий друзей или километровые столбы? Как бишь там?

«А ты сколько зарабатываешь?» — «Знаешь, меня деньги не очень интересуют». И вот тогда в окончательном варианте продолжилось то, что до того началось: двое мужчин безмолвно стояли: потому что им нечего было друг другу сказать. Голова господина Арманда разделяла небосвод, нежно-голубой небосвод (Божий чертог). На лбу у него капельками выступил пот, по небосводу пронеслась ласточка. Мастер, чтобы смягчить эффект, сказал что-то вроде того, что для него деньги лишь средство и что их нужно ровно столько, сколько обязательно нужно. «Пиф-паф, ой-е-ей как». Было видно, что эта чистая душа пребывает в крайнем беспокойстве. «И вечером все еще корил себя. Так по-школьному воспринять вопрос». Точно: в тот момент он почувствовал, что еще ребенок (несмотря на армию, детей, славу). «Крайне непрофессиональный подход», — более жесткого слова не может подобрать себе тот, чье занятие — жизневедение.

Затянувшемуся времени пришел конец: припозднившиеся подошли, неторопливо переодевающиеся были готовы, забитые вопреки запрету мячи вернулись. Они бежали разминочные круги. «Сколько?» Но господин Арманд таинственно молчал, отмечая присутствующих в тетрадочке. Уже порядочно запыхавшись, мастер обратился к своим товарищам: «Один угол поля отогнут, и там написано: секрет». Пыхтели дальше. В подтверждение того, что слов на ветер не бросает, перед финишной прямой он еще выдохнул: «Там. Вон». Сказать прямо, это была неправда; в том смысле, что краешек поля не был отогнут, и не было там написано: секрет; не совсем даже понятно, как он это задумывал технически, может быть, что это искусственное покрытие? — но как бы там ни было: с его стороны это снова был эдакий поэтический элемент, маленькая деталь его целостного поэтического мировоззрения. Я полагаю, это вещь достойная.

Встали они, началась тренировка. Игра — прямо как на матче с тотализатором — шла с переменным успехом, мяч стучал то на этой, то на той половине поля. Но, по большей части, на «общей» половине поля, поскольку игроки первой команды — следуя указаниям тренера — быстро уводили мяч от собственных ворот. А защитники посылали дальние передачи то центровым, то крайним. Мяч часто летел в нужном направлении. Тогда тренер даже что-то произносил: «Прекрасно, Лайош…», «Молодец, Шани». Если же по цели промахивались, главный тренер говорил: «Ничего, следующий точно выйдет», «Ошибка не в замысле, а в исполнении». Особенно они отставали от ребят господина Арманда в воздушном пространстве. «Не бойтесь толкаться, только, конечно» без рук», — отрывисто звучал голос тренера. Время прошло так быстро, никто и не заметил, опомнились лишь когда господин Арман посмотрел на часы и три раза просвистел. «Один за всех, и все за одного». (Как три мушкетера.) (Боже мой, какие блуждания, одно за другим. Но ведь таким он изволит быть: производит шаги один за другим.)

Мастер украл тапочки господина Ичи в надежде на то, что тот сменит гнев на милость. Сидел на скамейке, опустив ноги на скомканную форму. Какое зрелище! Мне, вероятно, не нужно подробно расписывать, какие преимущества означает какая-нибудь (или; конкретная) третья нога! Так вот, у Эстерхази она была! Меня это чрезвычайно сближало с мастером: сколько раз сидели мы в грязных, сумрачных закоулках пустых раздевалок, в то время как он не отрываясь смотрел на свои ботинки: левый и правый. «Неужели?…» — и недоуменно пожимал плечами. Великая честь. (Боже упаси меня от сплетен, отмечу лишь, что эта нерешительность сделала мастера чрезвычайно популярным у женщин.)

В душе мастер как раз намыливался — кто-то принес из дома пахучее мыло, и он его заграбастал, хотя… — в то время как тщедушный левый игрок средней линии, отсюда и название Комариный Жеребец, сказал, что обалдеть… можно. (Относительно многоточия здесь: я хотел отметить с его помощью не отсутствие чего-либо, я человек не настолько полусветский, просто вдруг литература пробелов не отработанный материал и получит развитие. Но ведь пишу-то я о ней, и цель моя литературной быть не может. — Курсив: самоирония. — Тем не менее, если я не хочу лишиться заслуженных симпатий читательниц и более чувствительных «натур», а также вообще всех тех, в ком живо еще уважение, почтение и тому подобное к истинным ценностям, и остаться верным избранному мной методу, а также преданности — позвольте каламбур, — так вот [!] в этом случае разгорается конфликт. О чем речь? Пожалуйста: там, в тот момент, в душе, магнитофон бы записал следующее: ОБАЛДЕТЬ, БЛЯДЬ, МОЖНО. Гос-споди… Но ведь не зря же набита рука, опыт, благоприятная среда — мастер, — в такой колее утрясается всякая проблема. Не хочу теоретических обоснований, с этим вопросом не ко мне, пусть «в самом» низу стоят голое олицетворение, результат, в случае к которым и будет применена художественная справедливость.)

Еще раз сначала: мастер, значит, после того как захватил крайнюю (самую лучшую) душевую кабинку, выперев оттуда всем своим авторитетом одного перешедшего к ним в этом году юниора из юношеской сборной, зацапал чье-то личное мыло, медленно, растягивая удовольствие, растер спину и уже приступил к намыливанию груди спереди. «Знаете, друг мой, какое великое множество существует личностей, у которых здесь, спереди, знаете, растет целая шуба?» Каракулевая шуба, выражаясь культурно. В этот момент Комариный Жеребец сказал Правому Крайнему: «Обалдеть, ива, можно». (Ясно, в общем. Если «ива» будет выступать в значении, отличном от вышеупомянутого, мы сообщим.)

По телу, отражающему геометрические пропорции, телу мастера журчала-струилась вода, а онмежду тем подслушивал. (Лучше всего у него получается подслушивать в Консерватории, в антракте. Ходит взад-вперед, с искренним интересом следит за сдержанно ссорящимися супружескими парами, выражением лица уверяет их в своей полной неосведомленности и уже передает услышанный материал далее; но милей всего его сердцу круги образованные. Здесь он долго не церемонится, крикнет через весь зал Гиттушке, потому что он устраивает все так, чтобы можно было через весь зал кричать Гиттушке: «Матушка, этот Моцарт порядочная нудятина», или что-нибудь в этом духе, и горделиво удалится.) «Короче, ива, я на «Рим» поставил единицу и крестик». — «Он, ива, в прошлый раз даже Юве побил, так что, ива, единица по праву». — «Так ведь, ива, Интер, ива — это Интер, а не объединение Электроприбор, ива, Интер — это… Комариный Жеребец уже вытирался, он был очень возбужден. Неистово жестикулировал, в основном произнося слова: ива, «Интер», да нет же и т. д. — и хотя его движения могли быть элементом «крайне возбужденной жестикуляции», они одновременно сходили и за вытирание, что сильно забавляло мастера. «Sehr praktisch».[35] «Как это, ива, Интер вот уже сколько недель не может выиграть!..» К искреннему удивлению мастера, это предложение, которое не содержало, по сути, новой информации, привело быстроногого Правого Крайнего в движение. Он сорвал полотенце с головы; это движение, эта внезапная перемена светового соотношения несколько сбила Крайнего с толку, он покачнулся и шагнул вперед и в такой позе, как будто огрызаясь, сказал кому-то другому в лицо: «А Комо, ива, берет и выходит вперед. Ива, если бы мне это сказали на той неделе… Но, ива, чтобы Интер и не смог этого…» — «Ива?!» — «Ива?!»

Тогда мастер вышел из-под душа, отодвинул плотную запотевшую занавеску и, как привидение, предстал перед ними. «Вот ива, — сказал он, грохоча, как водопад, потому что в маленькой душевой звуки усиливаются, — вот ива, здесь, в Венгрии, так набегавшись, под душем, в двадцать-тринадесятой лиге, зарабатывая 13, 20 форинтов в час, еще переживать за Комо, которая надежды, ива, подает…» — «Знаете, друг мой, я уже боялся, что ничего не случится и мы просто будем стоять до скончания века, потому что не возвращаться же мне было обратно в душ. Но потом мы все трое от души расхохотались».

Они хорошенько посмеялись в раздевалке, мало того, хочу отметить, что счастье сопутствовало мастеру, и мастер избежал коварно выставленной швабры. Повернулся в дверях, а потом, пятясь таким образом, смел опасный предмет с пути. «Друг мой, — в глазах его одиночество и сиротливость, — возможно, они тогда уже смеялись над этим? Заранее. Ох». Вот как, ему уже известны и охи; горечь и невзгоды-разочарования таким образом пополняют его писательский багаж. «О, друг мой, для того чтобы мы могли исполнить все то, что от нас ожидают, следует ценить себя выше, точнее, ниже, чем нужно». А ведь как бы его иванула эта швабра…

(В дверях он сказал: «Завоюем кубок?» — «Да», — серьезно ответил Комариный Жеребец, так, как если бы спрашивал в ответ: «Ты что, дурак?»)

¹¹ Чтобы перебирать в памяти кое-каких… — ов, — ев, я мог бы радоваться этому двойному трафарету, который, даже если стесняя в действиях, даже помечая наши с ним столкновения сине-зелеными пятнами, — дает ориентир. «Оригинальность, друг мой, порождает оригинальность». Мастер и его п-п-повесть — это Великий Ориентир. Ведь и так который раз представляю себя, достоверного, болезного хроникера в виде блестящего зеркала, в котором — достаточно одного неудачного или удачного (не неудачного) движения и вот уже… Читателю, быть может, небезызвестны заграничные (западные) открытки, с которых, если их пошевелить, вследствие переливания световых лучей подмигивает женщина, точнее гетера… В тяжелые часы, которые доставляют мне эти записки, я часто думаю: мы не что иное, как это извечное подмигивание…

«Пасха — дата номер один». В воскресенье утром мастер водрузил свою маленькую семью на лошадь и поскакал к отчему дому. Маленькие кривые-горбатые улочки, извивающиеся по склону холма, подобно мускулам на спине, подвергли испытанию лошадь и всадника. Он прибыл тютелька в тютельку, так что только и успел выгрузить семейство, поцеловать мать в чудесную увядшую шею и с чувством взять материнскую руку в свою. Пальцы соприкоснулись с суховатой, изборожденной, поверхностью. Та часть, которая во время удара наотмашь касается лица, из-за вен представляла собой пугающую карту. Родинки и красные, даже лиловые пигментные пятна делали этот образ более правдоподобным. Кожа, словно не до конца облегающая перчатка. В основании большого пальца притаилось немного плоти, здесь ладонь блестит сильнее. Упомянутая выше перчатка — тонкой работы, шелковистая, изящная, но складки (кое-где) попорчены трещинами.

(На более раннем этапе господин Ичи подверг справедливость данного описания сомнению и приписал ему определенный литературный пафос. Происходило это так: на полях предоставленной в его распоряжение рукописи он твердым карандашом «Н» проставлял в сомнительных листах волнистую линию. Глаза б мои не смотрели на эти проклятые змейки» — потому что они влекли за собой тяжелый труд. В данном случае мастеру пришла на помощь отличная идея. Он вежливо пригласил войти мать изящного вратаря, руки которой постигла схожая с руками матери мастера участь. Он взял их в руки и стал, заглядывая в рукопись, читать и то, что читал, показывать. «Пальцы, вот, — показал он на пальцы, — соединяются с сухощавой, пожалуйста, посмотрите: сухощавой, изборожденной поверхностью, — он показал сухощавую, изборожденную поверхность». И т. д. Эта сцена вызывала дрожь. Двое футболистов пристыженно переглянулись; мать вернулась на кухню. Вообще-то можете попробовать. Требуется: по крайней мере четверо детей и немного лишений; и экспериментатор станет свидетелем апофеоза снов мастера.)

[33] Наш Адольф (нем.).

[34] Мудрому достаточно (лат.).

[35] Очень практично (нем.).