Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На подвесном столике под яблоней открыта шкатулка красного дерева63, а в ней скрючилось несколько «Вирджиний» в печальном соседстве пары дешевых специальных сигар. Они не соответствуют требованиям. Мы, бывшие большими любителями «Вирджинии», пока нам позволяли доктора, теперь закуриваем слабую «Пуэрто-Рико» и начинаем светскую беседу с собравшимся полукругом обществом. Это трудное искусство. (Ваша матушка, не правда ли, была арабкой? Точно так, господин начальник, я мулат. Вы совершенно правы, уважаемый, продолжайте.) Но мы мудры. Забаррикадировались испытанными шаблонами и не позволяем выманить себя оттуда, как из неприступной крепости, как бы ни пытался нас подловить тот, с кем мы заводим разговор.

Мягкий, романтический свет, ласковое выражение нашего лица, дружеские клубы голубоватого дыма, который примешивается к цветочному аромату этого отрезка пространства, так сказать, заполняют ужасающую пустоту, протянувшуюся между нами и нами, так что беседа достаточно непринужденная, смелая; но это все же не то, что на следующий день будет воспроизведено в газетах. В головах рождаются цветистые комплименты, острые эпиграммы, мудрые политические сентенции — но задним числом! На самом же деле вопросы, но в основном ответы — не представляют интереса. Потому что мы проявляем осторожность.

Ну а если найдется такой, кто, придя в возбуждение от розового тумана, источаемого волшебной минутой, и поддавшись влиянию шутов, появляющихся из чудесных виноградных лоз Ноя, так ловко начинает наводить ответы на политическую или какую другую интересную тему, что дискуссии пора переходить в конкретную область, тогда мы перемещаемся от него к следующей фигуре, а с ним прерываем.

А-а, товарищ Брандхубер, перемещаемся мы за неимением лучшего к следующей фигуре. Видавший виды товарищ с чистой душой и прочной совестью, товарищ Брандхубер. Перегибы пятидесятых — за исключением нескольких случаев с летальным исходом — больше всего сказались на нем самом. Товарищ Брандхубер дрожит от такой чести. Полцарства за коня, бросаем мы небрежно. Персонал деловито суетится. Все, как один, упитанные, мускулистые, суровые старые слуги, подобранные по лицу и фигуре, под стать долговязым парням Фридриха.

Мы придаем голосу звучность. Наша эпоха — эпоха света и ясности. Сегодняшний венгерский руководитель с высот будущего может смотреть на сегодняшний день: повсюду он увидит свое новое величие и непобедимую силу. Тем более пламенная борьба должна начаться со всеми пережитками за это запланированное будущее. Тем более яростно нужно уничтожать заторы, желающие притормозить поток истории. Тем лучше ему следует знать, что настоящий хозяйственный руководитель не хранитель преданий прошлого, нет, он помогает подготовить свой народ к великим делам.

Свой народ, шепчет товарищ Брандхубер. В этой связи — по логике вещей! — нам приходят на ум некоторые делишки вышеупомянутого. Тянем его за ухо⁶⁴.

Бучкаское вино приводит нас в хорошее расположение духа. Принимаем участие в красочном шествии. Прически, одежда сотрудниц администрации обвешаны серебряными монетами, и простые — народные — инструменты создают большой шум. Потом квартет Штефановича исполняет произведения в стиле полбит (современные песни), очень по-общественному. Штефанович — человек будущего. Вздрагивают шляпы с удивительно⁶⁵ белыми полями, украшенные чудесными искусственными маргаритками. В природе ищем мы покоя, в вечной, неизменной природе. Куда ни бросишь взгляд, повсюду простираются огороды колхозников. Находятся такие кто жертвует ради них даже субботним выходным.

А это множество долголетних растений! Как неожиданно выглядывают из похожих на заячьи уши мохнатых листьев лиловые звезды анемонов бригады имени Луиса Бунюэля, победителя социалистического соревнования! Гладиолусы лиловыми аккордами сопровождают музыку белых колокольчиков подснежника; сонные воланы листьев папоротника высовываются из улитообразных завязей, и, как некое южное растение, из земли пробивается почка листа Шпаги Клеопатры величиной с кулак, — кто бы мог подумать, что это чудо природы рождено холодной Сибирью. Дороникулы издали кажутся натянутыми желтыми абажурами. Рядом с ними несут стражу золотые шарики купальниц. Кланяются японские колокольчики с изумительными раскрытыми чашечками, им отвечают акониты, полуприкрытые тенью.

Одну деталь пространства мы комбинируем с личностью: вот он, садовник. Он откашливается и неторопливо примеряется.

Мотыга в эту пору в особом почете, осторожно говорит он. Мотыга и молот, весело отвечаем мы. А теперь расскажите-ка, что у вас на душе. Ох, беда-то какая, товарищ генеральный директор, миленький.

Как родная меня мать провожала, так и вся моя родня набежала?⁶⁶

Дело даже и не в этом, товарищ генеральный директор, а в сурепке. У нас рот растягивается до ушей. Предлагаем для борьбы с сурепкой мучнистой чрезвычайно простой, но теоретически глубоко обоснованный метод, вытекающий из признания сложного антагонизма между различными видами животных. Возьмите куриц. Курицы и так, наш указательный палец покачивается, как тростинка, и так едят сурепку мучнистую. Качая головой, мы позволяем благодарному садовнику поцеловать себе руку.

Люди, готовящие жаркое из свинины, машут мне от павильонов. Мы видим красную надпись:

На это мы, вызывая громкий смех, говорим: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Директор тира — смахивающий на итальянца товарищ, в майке. Он сидит на простом стуле и играет на трубе отбой. Он так играет, говорит кто-то, как человек, у которого нет Бога. Эти слова доводят дело до рукопашной, но ставок на них не делают. Там же мы можем наблюдать интересное соревнование. Соревнуются бриг, кол-ов. Только не останавливаться, только не останавливаться. У зазывалы красное лицо. Великое соревнование! За первое место награда — два отгула! Приглашаем вас попробовать! Не надо бояться! Вы что? Вы что готовите? Вы бы что приготовили?

Что бы вы приготовили на ужин руководителям партии и правительства, если бы они пришли к вам в гости?

Стоит большая толчея, многие пытают счастья, горьковато попахивает оливками, шампиньоны с артишоками перекатываются на бешамелевой основе. Только не останавливаться. Кт-то смел, тот и съел-л. Но. Обращаем внимание соревнующихся на то, что чувство юмора у Власти н-неустойчиво и непредсказуемо, поэтому, по возможности, избегайте фривольных шуток! Жарьте, парьте, но без шуток? Работы предостаточно! То есть в поисках ключа к победе не опирайтесь на — — — — —  —[26] кухонные достижения!

Мы как раз обдумываем варианты, когда во дворе Байттрок игриво подходит к какой-то девушке, обхватывает ее за талию и начинает молодцевато и величаво «чин чинарем» отплясывать чардаш. Тотчас же начинается кутерьма, в которой кто-то получает от нас по яйцам. Мильпардон.

Мы знаком показываем Мэрилин Монро, что хотели бы снять ботинки. Нам подставляют походный стул, мы поднимаем одну ногу, Мэрилин сжимает ее своими упругими бедрами, берется за ботинок, привычка ускоряет процесс, мы, как уже веками заведено, крепко наподдаем ей другой ногой по заднице. Изящная маленькая женщина сидит на траве, оборванная, с нашей обувью на коленях. Спасибо, ангел наш.

Однако Мэрилин Монро подмигивает. Развлекаться с крановщицей, с Таней, вот что мы вынуждены делать. Таня своим обаянием и живыми, умными глазами завоевала симпатии не только друзей, но и врагов. Эта пылкая бабенка часто связывалась с начальниками отделов, токарями, инженерами, пастухами. Нередко поднятый колодезный журавль, выставленный в окно кувшин с молоком, повешенная на заборе копирка или нижняя юбка указывали на то, что путь свободен. Осторожный начальник отдела сначала шел к колодцу. Захотевший попить человек ни у кого не вызывает подозрений. Напиться обычно охотно дают всякому. Появлявшаяся в дверях с корзиной или веником бабенка подтверждала, что она одна. Направляясь в ее сторону, человек говорил товарищу: пойду попить вкусной водички на хутор к лахудре Тане. Тот же в таком случае лишь плутовато подмигивал одним глазом; не подмажешь, не поедешь! Лгунья с осиной талией!

Мы видим ее в тот момент, когда она перевозит на брезенте овес и время от времени прутом разгоняет дерущихся куриц-цесарок. Сколько вызова, сколько грации! Толпа раздевает ее жадно пьяными глазами. Раздаются аплодисменты и возгласы. Звучит музыка, трубят рожки — и женщины прекрасны только обнаженными! Как она умеет подрагивать, покачивать бедрами, Боже мой! Каждые мускул ее играет, щекоча мужские взоры. Высокая, прямая, как лилия, и все-таки с округлыми формами, как бы намалеванными живописцем. Талия у нее гнется, как у змеи, может быть, она даже шипит; грудь часто вздымается, так что чуть ли не дрожит приколотая между двух грудей гвоздика.

Но та недолго дрожит, она вытаскивает ее оттуда и кокетливо прикрепляет нам в петлицу. Потом, отпустив, шаловливо вертит бедрами, заигрывает, вертится колесом, в эти моменты ее широкая шелковая юбка, шелестя, создает такой вихрь, что задетый ею хмелеет, теряет голову; золотистые туфельки она подбрасывает в воздух, но они каким-то чудом, приземлившись, вновь надеваются на крошечные ножки.

Мы подводим ее к холодным закускам, а затем, собрав вокруг себя всех танцоров и танцовщиц, подаем знак квартету Штефановича и ведем склоняющуюся в «фарандоле» процессию к Тане. Себе берем трюфелей и филе. Обдумываем адский план. Трюфели уже сами по себе заслуживают того-другого-третьего, но для нас сейчас ценность представляют две вилки, положенные одна на другую. Видите, говорим мы крановщице, указывая на серебро, которое, если посмотреть оттуда, составляет тупой угол, отсюда — острый. Да, устало улыбается Таня, и вместе они составляют 180 градусов.

Мы продолжаем дело простой шуткой: целуем ей руку:

: она рада этому.

Члены наши каменеют⁶⁷. Мы молодцы⁶⁸.

Записки Э.[27]

Одним весенним «улыбчивым утром во вторник» Петер Эстерхази долго искал свои тренировочные штаны, затем немного раздраженным голосом сказал: «Не найти». Как для Эстерхази, так и для жены Эстерхази было ясно, этим он хочет сказать: «Куда ты их, черт побери, снова подевала?» — «Ты что, слепой?» — без обиняков, вопросом на вопрос ответила женщина. На следующий день Эстерхази парировал: «В доме незрячих короли одноглазы». Из этого отрезка жизни мастера выкристаллизовалось то самое первое знаменитое предложение, которое, по причине его представительности, привожу здесь еще раз: «Мы не находим слов». (Тешу себя надеждой на то, что мастер не упрекнет меня за смелость. Ведь уже бывало так, что лицо его выражало гнев, сам он рвал и метал, как если бы я и в самом деле «распотрошил» его роман, особенно здесь, «у всех на виду». Но я и это готов снести: его негодование в свой адрес.)

2 Вид прилежных усилий автора этих строк вызвал у него снисходительную улыбку. Теребя элегантный, широкий отворот своего шелкового писательского халата, он прогнусавил: «Что это за выдумки, mon ami?! Может, хватит уже?!» Но затем всплеснул в воздухе руками и хорошо так ответил: «Эх-х! Выдумки! У выдумок есть свои границы. Но сердце, которое стучит в нас, безгранично!» И мудро продолжил: «Все умные вещи придуманы до нас; теперь нужно просто попытаться придумать их заново». Он поднял свои большие проницательные глаза. «Что это может быть? Остатки яйца, друг мой, или клей?» (Почему: клей? Вот они, эти самые нюансы иррациональности, отличающие великих от нашего сословия.) С этими словами он продолжил что-то соскребать с чудесного шелка. Господин Чучу (который, по моему скромному мнению, был в тот день великолепен: как он «тонко» провел мяч возле 16-метровой!.. Обманных движений, как всегда, было больше чем достаточно… и все-таки!), а Либеро (это такая позиция) нетерпеливо убеждал его не молоть так много языком, а играть. «Знаете, друг мой, — сказал он, минимальным усилием устанавливая спичечный коробок на уродливом столе общественного заведения, — знаете, юмор здесь не то чтобы «саркастический», и не «gemütlich[28]«. Он щелкает по коробку. Мимо. А теперь, для того чтобы упомянутые выше лица предстали перед нами как на ладони, должен сообщить о разговоре, состоявшемся с неким господином Петером (см. рис. стр. 210), который состоялся в другое время. В ранний час. Мастер без предварительной договоренности пришел к господину Петеру; господин Петер производил впечатление человека очень сонного. Пили они отвратительный «Нескафе». Медленно завязывающийся разговор был прерван телефонным звонком. (Мастер очень любил неторопливость своих встреч с господином Петером.) На том конце провода кто-то хотел покончить с собой. Мастер прислушался: «Естественно, друг мой, что может быть естественней». Он изволил прийти в сильное волнение, чего нельзя было сказать о господине Петере, который отвечал с некоторой усталой привычностью. «Это продолжается уже три недели», — сказал он затем мастеру. Чуть позже, съев бутерброд с медаслом (слово мастера) и поболтав о некоторых «вещах», отдающих сплетнями, — господин Петер сказал о работе мастера следующее: «Немного мудрено». — «Я знаю. К сожалению, да, немного… Так получилось. Вваливаются клоуны, звучит музыка, детям дают подзатыльники, если они пищат, и появляется куча крендельщиков. Понимаешь?» — «Понимаю», — любезно кивнул господин Петер, в кивке которого угадывалось признание слова «мудрено», прозвучавшего ранее в отрицательном смысле.

Забавно, заметил я там, за вызывающим отвращение пивным столом. «О, да, о, да, — это он, быстро, — но у gemütlich есть свой философский привкус». Оля-ля, сказал бы душа более свободомыслящая, будь она на моем месте. «Чистая пятерка!» — воскликнул Эстерхази, который, таким образом, повел в счете, и, вследствие этого оживившись, продолжал: «Хорошо было бы, если бы все было клоунской шуткой. А знаете, друг мой, приходит минута, когда мы думаем: клоун — человек: и любим его. В этом весь секрет: клоун: клоун: и любим его». После того, как господин Ичи (который, по моему скромному мнению, был не на высоте, поскольку, хотя и было у него несколько классных защит, но эти пробежки!.. Ему еще повезло…) выкинул так наз. соленую десятку, и игра закончилась. «Конечно, с другой стороны, относительно этих пролистываний, назад, вперед итакдалее, их нужно представлять себе как маленькие тропинки, по которым мы, взявши за руку, ведем… ну, да… того, кто идет. Развилки, слияния тропинок, несколько муравейников, рев оленя вдалеке, и гомон купающихся девушек, и заводская сирена; мы обращаем внимание на пейзаж и обычно близко к сердцу принимаем судьбу вышедшего на прогулку. Стараемся, вот и все, что в наших силах». Так говорил он, как говорят люди, склонные жаждать человеческого общества. И в этом месте рассмеялся он. «И еще кое-что: количество сносок в книге. Об этом мы еще позаботимся». Он кивнул. «Но ведь любая теория сера, друг мой». Затем: «Угу, теория сера, друг мой, но обложка-то! Лиловая, как одеяния епископа!»

[26] Текст поврежден (здесь и далее).

[27] Эккерман Иоганн Петер (1792–1854) — немецкий писатель, секретарь и литературный сподвижник Гёте. Наблюдая за жизнью, творчеством и, наконец, смертью обожаемого учителя, пунктуально вел записи своих разговоров с Гёте в последние годы его жизни.

[28] Приятный, сердечный (нем.).