Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Взяв руку матери в свою, он вновь изволил склониться к ее шее и прошептал: «Матушка, ты сегодня такая красивая. Ты прекрасна, как хозяйка борделя!» Святая женщина, привыкнув уже к невозможным выходкам своего сына, наподдала по шее мастеру, который в тот момент там уже вряд ли был; не позднее четверти ему надо было быть на стадионе.

Когда он добрался до дома, участники уже собрались на обед. Однако он еще выманил из толпы собравшихся Фрау Гитти, чтобы излить перед ней душу. Он изволил сильно ворчать, пока они делали в саду важный крюк. Он шел со своей женой по воскресной тропинке, и при каждом неровном шаге их бедра соприкасались, вызывая короткое замыкание. (По этой причине мастер шагал так, как будто бы был рахитиком. Но я уверен в том, что если бы кто-то неожиданно выскочил из-под скрывавшего его тополя или из мути временной автобусной остановки и пригвоздил его обычным в таких случаях вопросом, он бы сумел ответить. «Моя старая травма снова дала о себе знать, приятель» — или что-то подобное.) «Гитти, милая, ты понимаешь, я еще такого идиота заднего защитника не видел». Здесь он прочистил горло, прервав ворчание. «А ведь за свою бурную жизнь я, можно сказать, повидал их немало». Фрау Гитти была одним вопросительным знаком. «Друг мой! Два вопросительных знака!» Ага:

«Такой был идиот, что даже не заметил ловушки». — «Ловушки?» — «Да». — «А что случилось?» — прижималась к нему женщина. «Что случилось, что случилось. Меня заменили». Редко случается с ним такое; он не привык радоваться подобным вещам. «Эта пустая раздевалка! Еще копайся там в куче тапок и полотенец! С души воротит от такого изобилия, сказать по совести!»

В это время в сад уже пробрались молодые зеленые листья, а на деревья влезли почки и цветы с крыльями мотыльков. Никто не баланисировал на желтой сердцевине маргаритки, и никто не лежал на животе в траве, чтобы тайком поглядеть на ноги девушек. «Но, mon cher ami! Вон та Гиттина! Мало того: те Гиттины!» Да, уж: у Фрау Гитти ноги первоклассные; если подходить к женщине с точки зрения психологии: она — воплощение самых отчаянных юношеских мечтаний мастера!

По саду ощутимо распространялась Пасха: хотя Воскресение уже наступило, но все-таки так недалека еще страстная пятница. В душе у мастера — вопреки всему — вытянулась маргаритка (в этот момент она, естественно, перестала быть маргариткой), и он ничего не сказал. Его рука была в хороших руках. Они вдвоем, топчущие растительность сада, были подобны благодарственной молитве. Услышав доносящиеся со стороны столовой призывные голоса, мастер скатился (с грохотом скалы — Tu es Pertus и т. д.) под бок к Гитти. Маргаритка по исчезновении подошв медленно, как если бы у нее были мышцы, поднялась вместе с окружающими ее простыми, но отнюдь не менее таинственными травинками. «Знаете, так по стадиям; как будто бы в фильме; знаете, эти фильмы по природоведению». И стала маргариткой.

Но что за водевиль еще перед праздничным обедом случился по милости младших братьев мастера! Мадам Гитти поспешила вперед, чтобы помочь, он же потихоньку брел в сторону дома, перебирая свои мысли; «когда Того стал заходить с края», все-таки ему нужно было схитрить, оп, увернуться от бьющей ноги, еще раз, потом обманный удар, костлявый, противный полузащитник на земле, лицом в траве, оттуда смотрит вверх, «их взгляды встречаются», и мимо вратаря, перед линией ворот притормозить, буме, и не надо ему до самой сетки. «А-а-а-а». Горловой, терзающий сердце, ужасающий мозг крик наполнил дом, все его закоулки; мастер, в непосредственной близости от которого крик раздавался, чуть не умер со страху. «Ну и напугали же меня», — сказал он на более поздней стадии, перелистывая письма. «Да уж, — потряс он в тот момент одним приличным конвертам, — да уж, однако цели своей это достигло».

Он ударил. «Так я испугался». Потому что он обретался в областях духа, и эта спешка оттуда назад! Возвышавшаяся над ним тень повернулась вокруг собственной оси, после того как маленький, быстрый кулак мастера прогремел, как удар кувалды. Он почувствовал кулаком прикосновение к плоти и костям. Господин Дьердь — поскольку он был возвышающейся тенью — охнул от пришедшегося по позвоночнику удара, а затем его огромная туша как подкошенная рухнула к батарее отопления. Мастер, который за это время собрался с душевными силами, после того как увидел, что это его младший брат, не удостоил того даже взглядом, кипя от гнева, вошел во внутреннюю комнату. Он был чрезвычайно взволнован. «Болван».

Таинственные, глубокие цвета внутренней комнаты, золотые полоски пробивающегося солнечного света оказали на него сильное успокаивающее воздействие; коричневые, зеленые, приглушенные желтые — спешил перечислять он. С близкими и дальними родственниками, подтягивающимися к столу, он здоровался, а потом вдруг помчался в туалет, сказав, что помоет руки. Он еще услышал, как Йозеф Веверка вслед ему слащаво произнес: «Сотвори себе, Петерке, что-нибудь прекрасное, благородное». Он всегда так говорит, и немного обижается на него. «Знаешь, Гиттушка, его засасывает эдакая мужская грусть». Женщина пожала плечами. (Йозефа Веверку с Фрау Гитти связывали более тесные узы родства, чем с мастером.) Йозеф Веверка, можно сказать, каждый Божий день вторгался в «настоящее время» семьи мастера (малой семьи), он приносил лукошко яиц, иногда редиску, хотя мастер говорил ему, что «у них этого полно», дак, если полно, сынок, что не даешь, у нас в хозяйстве редиска, может, играет важную роль, поправлял скатерть на столу и плюхался в любимое кресло мастера, информируя их оттуда о семейных хлопотах, или сразу выгребал из нагрудного кармана отвертку и начинал чинить какую-нибудь сломанную вещь или такую, которой, по его мнению, не помешала бы рука специалиста; вначале курил вонючие сигареты, затем устраивал чтение — сопровождая его т. н. невольным кашлем и похаркиванием — специальных журналов, которые он, как «Непшпорт», доставал в смятом виде из лоснящегося пиджака искусственной кожи, о раке гортани, симптомах, шансах и т. д. «Хиттушка, ива, хорошо, что он не задает вопросов!» — «Не говори так о… — е». Когда он — в скором времени — начинал собираться домой, то каждый раз бросал упреки в адрес руководителей страны и мадам Гитти: первым за то, что продали страну за понюшку табаку, вторую за то, что никогда не поливает пальму панданус.

«Но я и в самом деле не руки мыл, а писал». Выходя из туалета, он столкнулся с матерью, как раз отправившейся на его поиски. «Руки вымыл?» — спросила седеющая матрона с подозрением, сдобренным беспокойством. Да уж богатый жизненный опыт смогла передать сыновьям эта благородная женщина, но мытье рук, в современном наполненном бациллами мире, туда точно не относилось. (Бывает, когда мастер чувствует, что руки у него уже липкие, или не чувствует этого, но, решительно потерев пальцы, отделяет от ладони или от самих пальцев черные катышки, тогда да. Это тоже такое очеловечивающее краткое мгновение.) «Естественно, вымыл», — ответил взрослый сын и взял мать под руку. «Представляешь, сынок, — мать стала выкладывать наболевшее, — здесь был этот сукин сын, твой футбольный друг». — «Франц?» Женщина кивнула; воспоминание о нем вызвало у нее раздражение. «Приходит он, потому что я, ты знаешь, попросила его помочь, едва здоровается, и когда я на этих своих старых, дряхлых ногах за ним доплетаюсь, уже стоит перед кафелем, трясет головой и говорит мне: Мое почтение, здесь придешься долбить!» Мастер подскочил и выдал одну историйку: «Он работал в жилконторе. Знаешь, сколько зарабатывал этим «мое почтение — здесь-придется-долбитъ»? Проходит одиннадцатиэтажный дом, до одиннадцатого этажа, пардон, нижний жилец, пардон, предъявляет какую-то бумагу под копирку, в подтверждение, что он официально, оп, и уж грустно стоит перед кафелем, уже примеряется движение. Мое почтение, здесь придется долбить. Хозяйка поправляет волшебный халатик и, глубоко заглядывая Францу в глаза, спрашивает, нельзя ли договориться. Можно, говорит ожидающе Франц. Двадцатка, минимум». — «В общем, я сразу ему сказала, чтобы он шел оттуда, сломан-то кран». — «Прокладка?» — «Ишь ты, какие слова знаешь. Раньше ты этого не знал… Однако, сынок, этот твой друг! Делает он, как ты говоришь, прокладку, потом мы садимся, я приношу ему стакан вина, и тогда этот твой друг начинает разговор о том, что ему всегда нравились женщины старше него; я, разумеется, ни о чем не подумала, только, знаешь, он так начал смотреть на мою грудь, смешно». Чудесная женщина покраснела. «Потом полез в брюки… слушай, я таких грязных брюк еще не видела… в карман и достал оттуда какую-то ветошь, дескать, это настоящий жемчуг, который он вроде как нашел в канализации». С этими словами женщина неожиданно раскрыла ладонь — и в ней была жемчужина! Мастер громко расхохотался, схватил, накрыл материнскую руку своей и сверху сжал ее в кулак, как в скорлупу. Итак, по очереди сверху вниз: его рука, рука матери и в самой глубине найденная в канализации жемчужина. Люди, собиравшиеся по инициативе фрау Гитти и хлопотливого отца мастера, по сути дела, ждали только их: мать и сына; за исключением Йозефа Веверки, который своим тихим ястребиным носом уже вынюхивал что-то вокруг стола. Остальные все еще шушукались — перешептывались.

«Ты послушай только, сынок, какой мне приснился сон. Мы были здесь, в этой комнате. Вроде бы это было днем, но все лампы горели. — Она показала лампы. — И было очень много кроватей. Все медные. Блестящие медные кровати, а между ними втиснуты кресла. Но все покрыты белыми покрывалами». — «Чтобы не испачкались! — с неожиданным раздражением процедил он. «Прямо как Йозеф Веверка. Он тоже. Всегда их стелит». — «Но настолько тесно, понимаешь, что едва можно пройти. Только прижавшись, боком. В одном кресле сидел Матьяш Ракоши. От головы исходило сияние, мы разговаривали. Вы тоже так много переводите, уважаемый Матьяш, как и мой Матьяш, спросила я его. Я сидела на медной кровати, сжав колени. О да, ответил Ракоши, только вот я… и пожал плечами. Да, конечно, прочитаем в газете. Мне холодно, сказал Ракоши и накрылся коричневой, шуршащей ветровкой. В тот момент я опомнилась и проскользнула между кроватей. Сейчас принесу кофе, крикнула, обернувшись. А пока вы поговорите, мужчины». — «Чего, папаня тоже там был?» — «Да. И не говори папаня. Вот, и тогда я зашла в ванную, чтобы зажечь огонь, потому что гостю холодно. Но перед поленницей лежала большая черная собака, а на спине у нее маленький ягненок. Когда я входила, собака выскользнула, два Матьяша тотчас же устроили из кроватей баррикаду и спрятались за ней. Баррикада оказалась такой хорошей, что у них прибавилось смелости, и они стали дурачиться и лаять из-под кровати. А я даже ягненка боялась! Но как после этого выглядели их рубашки! У твоего отца еще куда ни шло, а вот у бедного Ракоши!»

«А мне приснилось, — грубо накинулся он на ожидающую мать, — что Лаци Надаи показывал сумку, которую можно вешать на плечо. На ней написано: Москва 1980. Со смехом показывает на чудесную пагоду, из строительного конструктора «Мэрклин». Что это? Смеется, как ребенок. Потому что ее, эту пагоду, я всегда передаю хозяйке дома, говорит он и кланяется, как герцог Кероуак, и если потом после прошусь переночевать, меня с легкой душой пускают, зная, что я не пробуду дольше положенного времени, здесь ведь пагода. Лацика, милый мой, что это за ити-отизм? — Вот что мне приснилось».

Женщина слушала, немного обидевшись на то, что они в таком темпе проскочили ее сон. Он подключался (не один раз). «Милая Лилко, — сказал он со строгостью человека, принявшего решение, — довольно вести праздно-размеренную жизнь, — (тут женщина состроила кислую мину), — каждое утро записывай, что тебе приснилось». — «Но бывает, — что мне не снится ничего, бывает, что забываю». — «Матушка, тогда ничего не записывай. Но никаких прибавлений, никаких убавлений. Что скажешь? Напишем об этом книгу, я облеку все в художественную форму, и деньги посыплются!» Мастер обнял мать и хотел было закружить ее в воображаемом вальсе, а она взяла и не далась. «Ты с ума сошел, сыночек», — стыдливо, с гордостью улыбалась она. «Видите, друг мой, я мыслю теперь одной литературой. Скажет кто-нибудь что-то безобидное, а я как паук-крестовик: дай ему! Что за хромоножие!» Однако я очень хорошо знаю, что скрывается за этим самокритичным выпадом.

Собственное сердце! Потому что на тот момент мать мастера была очень плоха. Дело и не в конкретной болезни, а скорее в том, что ей не хотелось поправляться. «Как хорошо сейчас все складывается, а я уже ничего больше не могу выдержать», — говорила она, опираясь на множество подушек, и изумительные кошачьи глаза наполнялись слезами. «Ну, не надо, мамочка», — говорили ребята, и гладили ослабевшую руку, и шли по своим делам. Но когда врач уже хотел поговорить с мастером как мужчина с мужчиной — нужно было что-то предпринимать, — тогда последовало чудаковатое предложение мастера о соавторстве. Вот как надо, значит, это воспринимать.

«Хорошо выглядишь, киска», — шлепнул Эстерхази свою мать, там, где обычно шлепают потаскушек; женщина кивнула и, опершись на сына, проковыляла (сужение сосудов?) к праздничному столу, который ломился от множества земных благ. Отец — седовласый журналист — воскликнул: «Дьердь!» Марци, вылезший с сонной физиономией, подтолкнул своего самого старшего брата: «Желваки на скулах». Это был известный признак того, что отец нервничает. Сколько подзатыльников, послуживших хорошим уроком, было получено вслед за этим в свое время. С тех пор расстановка сил переменилась, но и сейчас души переполняет глубокое почтение при виде мускулов на отцовском лице, что возможно, лишь когда жилы натягиваются и поднимают щетинистую кожу на поверхности лица (что, если рассматривать причину, означало сильное сдавливание зубов), как если бы в голове сцеплялись скрытые проволочки; каналы гнева (иными словами). Отношения между отцом мастера и господином Дьердем не были безоблачными, с моей точки зрения, и в качестве непрошенного адвоката («ива его мать, mon ami») могу рассудить, что причиной тому послужило столкновение суверенного характера господина Дьердя, а также авторитарных поползновений отца.

Für alle Fälle[36] за этим вспыльчивым выкриком: Дьердь! — «скрывались долгие годы противостояния». «Желваки на скулах», — повторил господин Марци прежний сигнал опасности. В этот момент мастер, движимый внутренним чувством, сиганул с торжественного сборища. «Пэссподи», — воскликнул он заранее, И вправду, как только он открыл какую-то дверь — вернувшись на место преступления, — то изволил увидеть вытянутую ногу. «Друг мой, рыдающую ногу!» Господин Дьердь стоял на коленях возле батареи, рук» его медленно, очень медленно сползала вниз по рубчикам, и всего великана сотрясал плач. По пыльной поверхности батареи устремлялись вниз роковые полоски от пальцев. «Что случилось, старик?» — наклонился мастер с испугом и, тяжело дыша, притянул к себе груз и поднял его. «Не будь дураком, я ведь совсем… ну, Дъердьечке, не плачь, ну, ну, не надо, ну: маленький мой». — «Ты совсем сдурел», — всхлипывал господин Дьердь. Мастер поддерживал рыдающего младшего брата, вплотную приблизившись к его лицу, которое раскисало от настоящих слез. «Господи, какая же голова у тебя здоровая», — невольно проговорил мастер и поглаживал господина Дьердя. (К несчастью, от того ужаса, в который его привел звериный рык, мастер забыл о болях в позвоночнике у господина Дьердя. Бедняга даже у костоправа в Словакии побывал.) Большое тело — минуя обедающих — повлекло себя в ванную. Он в это время плелся за ним вслед; стараясь быть полезным; но без особого успеха.

Господин Дьердь ополаскивал холодной водой распухшее, покрасневшее лицо. Однако мастера потихоньку охватывало отчаяние: господин Дьердь, убрав от лица полотенце, встал к зеркалу, выдавил угорь и попросил расческу, которую он с готовностью протянул. Чего темнить, брат прихорашивался перед зеркалом, мало того, пригладив — ладонью — назад прическу, сказал: «Засунь себе в одно место Венеру Милосскую, писателишка!» — «Свинья ты!» — выдавил мастер, признавая, что младший брат таким образом с его помощью сбросил свое прежнее «я», но господин Дьердь тотчас же охнул и согнулся возле раковины. Мастер, таким образом, не знал, что и думать. «Пойдем», — сказал он согнувшемуся в три погибели господину Дьердю, запутавшись, и тот, бросив последний взгляд в зеркало, — покладисто отправился за ним. Господин Дьердь хорошо умел почистить перышки, как павлин. Остальные не стали дожидаться гуляк и ели суп. «Он дурак», — указал господин Дьердь на мастера и с коротким охом сел к столу, чтобы наверстать упущенное.

Однако обещанный мной водевиль закончился не так, как короткий весенний дождь, он как следует полил, правда, уже не в таком темпе. «Тетечки» и «дядечки» раздувались от восхищения. Дядя Эдэн, который до старости сохранил свои усы и бороду в прекрасном состоянии, по очереди с Йозефом Веверкой нахваливал: «Лилко, этот суп — произведение искусства». Веверка произнес короткую речь, и мадам Веверка, крохотная, худенькая женщина, подтолкнула его: «Хорошо сказал, отец». В этот момент — из-за большой спешки, вероятно, — из руки господина Дьердя выскользнула вилка, простучала по тарелке и поскакала дальше. Господин Марци рыкнул: «В чем дело, приятель? Вынь кузнечика из столового прибора». Что потом было! Предваряя это, нужно еще добавить, что перед ними плескался изумительный суп!» — «Остатки, друг мой, остатки. Но приправлен был очень искусно!» И поскольку на матовой поверхности коричневого супа шевелились мутными зеркальцами пятна жира, мастер, склонившись к тарелке, немного закочевряжился. Поэтому, вероятно, и случилось так, что на шутку о кузнечике мастер прыснул в суп, составляющие которого (тминные зернышки? горошек? или перец?) наподобие участливых мух так и полетели над столом.

(А ведь как осторожно вел он себя с супами. У этого есть история. Любители литературы знают, насколько безоблачны были отношения мастера с официантами; подтверждение тому — несметные гонорары. На первом талоне о выплате гонорара стояло: гоноррея. Пиф-паф, ой-е-ей. Но все-таки был один случай. Он как раз изволил чревоугодничать в «Кукушечке». «Mon ami, вы только посмотрите на этих экспертов: молятся, читают Святое Писание, а сами в это время чинно пощипывают бифштекс а-ля Шатобриан». Мясной суп с галушками, такова была первая половина решения Верховного суда, с нашей точки зрения, это достойно упоминания. Галушку он разламывал по диагонали [обязательно: по диагонали!] ложкой и глотал таким образом, что конический, то есть неразломанный конец шел по ходу движения [губы, ротовая полость, гортань и так далее]. Однако внизу! Внизу вдруг, когда никто, ну никто этого не ожидал, жар, который заключался внутри громадной манной галушки, развалился; развалился, распространился, и он думал, что конец пришел. Жар все наступал, а он ничего не мог сделать. В буквальном смысле слова: ни выплюнуть, ни проглотить. В этот момент к нему подошел официант — чрезвычайно услужливый, — но он, покраснев лицом, теперь уж правда не знал, как себя вести, мало того: стыдился своей беззащитности перед лицом галушки. И знаком отослал его. Официант — повинуясь желанию гостя — убрался; мастер попытался позже исправить дело неоправданно большими чаевыми, чем, конечно, еще больше его испортил.)

Гости деликатно стучали ложками, мать мастера бушевала. «Ну, это уже через край. Взрослые люди!» Господин Дьердь — радуясь найденной ложечке, — ехидно сказал: «Мало того, у Петера еще и диплом есть». — «Желваки на скулах», — прошептал наблюдательный господин Марци, но затем призвал к порядку начинающего распаляться мастера. «Ты что, не можешь держать себя в руках?! Поцелуйся с мадам Солекислотной!» Мастер, соглашаясь, цокнул языком и вскочил, чтобы записать следующее; вот оно перед вами. «Видите, друг мой, наступают трудности (в написании романа. — Э.) переходного характера», — «Что это за бестактность, вскакивать из-за стола», — нашла новую придирку мать. «Не кипятись так, матушка!» — «Ну, ну», — заворчал глава семьи.

Тарелки были сменены (благодаря передвигающейся на заднем плане мадам Гитти, которая, как порядочный врач из поликлиники, держала руку на пульсе событий), и вот уже перед ними красовались котлеты а-ля Лили: тающие во рту, мягкие, почти невероятные. «Лили, милая! Как ты это делаешь?» Автор котлет загадочно улыбалась. «Кушайте». В этот момент отец мастера намеренно расхохотался: «Надо было видеть, друг мой, как моя мать посмотрела на отца! Как ребенок, когда он ужасно злится! И от злости вот-вот начнет топать ногами». Не буду вас мучить; разгадка этой вспышки в том, что котлеты — просто фарш!!! «Однако прекрасно преподнесенный». Поэтому они и тают во рту как масло и т. д. «Лилко! Они тают во рту!» — «Дорогая Лилко, их даже не надо жевать, они сами собой разжевываются, вотчто я тебе скажу!»

На тарелке господина Марци еще оставался маленький кусочек, последний вестник, из разновидности немного пригоревших, которую мастер и так предпочитает более бледным сородичам. Он попытался ее спереть. «Руки прочь от Вьетнама!» — страстно воскликнул господин Марци. (Здесь вы сталкиваетесь с недостатками перевода, точнее, переводческой бравадой, недостатки наши приравниваются к добродетелям.) Огорченный мастер уже пошел было на попятный, когда черты господина Марци смягчились, он поддел кусок мяса на вилку и, протянув его мастеру, остановился на полпути. «Значимое было событие». — «Старик, — сказал он мягко, — вот мясо» — и мастер подвинул вилку в его сторону. Он пищал от удовольствия. («Много ли надо».) С готовностью клюнул на приманку; поскольку расстояние было небольшое, он потянулся за мясом ртом. Господин Марци чуточку отодвинулся. «Вот мясо. — Лицо его посуровело. — Здесь оно и останется». С этими словами он, ам, и проглотил его. Мастер же, таким образом униженный, подталкивал свою пустую тарелку к собирающей их мадам Гитти, которая утешительно потрепала его рукой.

«Кофе выпьем в доме, — сказала хозяйка, и со смехом добавила: — Надо сказать прислуге». Что, естественно, было произнесено с самоиронией, но вышло на этот раз боком, по причине присутствия там мадам Гитти, на чей счет это могло было быть отнесено, и создалась эдакая классическая ситуация «свекровь-невестка», а ведь если и есть такие свекровь и невестка, которые хорошо уживаются, так это жена мастера и мать мастера. Заслугами удивительного объединяющего фактора, конечно! Гвоздь программы при распитии кофе: господин Марци, который пьет изначально горьковатую субстанцию с шестью кусками сахара, утверждая, что из шести кусочков надо выстроить башню, и самое интересное во всей церемонии — то, как башня разрушается. Никто не мог остаться в стороне, задержав дыхание, различные поколения ожидали, когда же кофе «насильственно разъест» постройку, один кусочек развалится, башня покачнется и потонет во тьме… «Смотри, как пьяный, который медленно соскальзывает при настройке селитерной стены». Из чашки господина Марци, как вывихнутая конечность, торчала ложка. Мать незаметно (покачав головой) положила ее на блюдце.

Йозеф Веверка бесшумно крался по комнатам, и, найдя пальму панданус — а одну он нашел, — поворачивал ее к солнцу. Мастер следил за ним взглядом. Дядя Эдэн взял отца мастера под руку. «Душа моя, мне нужно сказать тебе одну личную вещь». Он поглаживал бородку. Мастеру очень нравился его юмор: «Знаете, друг мой, по ходу старения дяди Эдэна можно было проследить этот процесс. Он был красивый мужчина, вокруг него увивались женщины. Der schöne Ödön.[37] Так вот, его напористый, суховатый юмор чем больше развивался, тем менее становился управляемым». С чувством: «Тьфу, дидактика». (Как-то раз, путешествуя со сборной по гандболу в Вену, он, в качестве невольного перла, признавая «привлекательность нападающей», сказал девушке: «Знаете, Амалка, как только я вас вижу, то определенно чувствую запах гола». — «Ах, как мило», — вроде бы сказала девушка, покраснев. Дядя Эдэн даже получил бесплатный билет.) «Душа моя, мне нужно сказать тебе одну личную вещь». Дядя Эдэн был джентльменом. «Я к твоим услугам, душа моя», — покорно затянулся сигарой седовласый журналист. Отца мастера — так казалось мастеру — собственный класс утомлял. Но не будем и продолжать: «Об отцах можно столько хорошего написать, они ведь уже так давно живут на свете». — «Слушай, душа моя, дело чертовски деликатное». Мастер навострил уши, заполз по-пластунски за занавеску, взобрался на полированный стол («который так красиво пузырится») и незаметно «стал частью сервировки, второго завтрака». Как обычно, он пошел на все, на все жертвы, каких требовала профессия; он был прилежен.

«Я к твоим услугам, брат Эдэн». Однако улыбку трудолюбивый человек вновь скрыл за пеленой сигарного дыма. «Душа моя, Йоланка прислала открытку, в которой сообщает, какого шума наделала там наша поездка в Бретань». Обе брови асимметрично — отцовское наследство — вопросительно шевельнулись. «Слушай наш общий друг, имени его не хочу произносить громко, — и тут он взглянул на телефон, — французский граф, как ты знаешь, душа моя, удалился на покой в свое поместье в Бретани». Отец мастера кивнул. «У него, вероятно, малейшего понятия не было, о чем говорит добрый Эдэн. Знаете, друг мой, однажды я был свидетелем его спора об одной книге, которую он с чрезвычайным напором защищал, и противник его затем под грузом аргументов сдался. И тогда старик, не совсем по правилам, сразил его наповал, сказав, что даже не читал книгу. Also, weißt du, Matthias!..[38] Тот человек чуть не задохнулся. Действительно нахальство, не так ли?»

«Душа моя, когда мы с женой навестили его там, то обнаружили многочисленное общество местных, как бы это сказать, роялистов, собравшихся на великолепный праздник в саду, на котором «генерал» с его живой, остроумной манерой проявил себя любезнейшим хозяином». Отец устало кивнул. «После того как вечером прозвучал последний звук скрипки, он отвел мою жену на возвышение, которое располагалось на большом дворцовом лугу, собрал вокруг себя всех танцоров и танцовщиц, подал знак Оркестру, и этот семидесятипятилетний старец подвел к жене склонившееся в «фарандоле» общество».

«Это превосходно», — сказал отец мастера и, поскольку на фаянсовом блюдечке появился кусок торта, потянулся за вилкой. (Он, можно себе представить, в страхе сжался.) «Еще бы, душа моя, только, знаешь ли, слава графа!» — «Да уж», — сказал седовласый журналист, проявляя все большую осведомленность. «Душа моя, граф, например, в часовне своего замка в Бретани с великим благоговением хранил тот платок, которым, как говорят, — здесь голос рассказчика притих (а мастер чуть не плакал; все-то они «замалчивают»), — как говорят, вытирал лоб лидер движения». Дядя Эдэн хихикнул. «Знаете, друг мой, не часто услышишь хихиканье мужчины». Для него это было драгоценным переживанием, жаль, что жизнь дяди Эдэна клонилась уже к закату, а не входила в свой зенит. «И знаешь, душа моя, хи-хи-хи, эдакий коммунистический платок Вероники». Отец мастера расхохотался. «Очень хорошо, дядя Эдэн, замечательно». Однако внезапно он посуровел, как в смешном немом фильме. («Наверняка играл, старый плут».) «А в чем дело?» — «Все же, душа моя, у тебя ведь есть доступ…» Дядя Эдэн замолчал и просительно посмотрел на отца мастера. Тот долго тянул время. «Паршивец», — после длительного молчания — это только что касается двоих собеседников, потому что невнятные звуки отдаленной болтовни продолжали журчать, — он серьезно произнес. Руку положил на плечо собеседника. «Спасибо, брат Эдэн, что сказал. Мало того, я пойду далее». Десертная вилка скользнула на пол. «Я пойду далее и выражу благодарность, и попрошу тебя: если когда-либо до тебя дойдут несущественные на первый взгляд подробности, то обязательно сообщи мне. Из таких крупинок мозаики составится, прояснится общая картина». Ему, видно, было совсем невмоготу — он оставил дядю Эдэна считать ворон.

Господин Дьердь мутил воду вульгарными поисками «Непшпорта». «Одна только радость у человека — — — — —  спорт после обеда, так и его убирают». Стрела критики была направлена, очевидно, в адрес матери. Отец мастера, утомленный и освеженный состоявшимся семейным разговором, подстрекаемый основополагающей чертой своего характера, к чему также примешивались угрызения совести, поспешил на помощь жене то есть стал искать газету. «Возле пальмы панданус нет», — вставил слово Йозеф Веверка. «Знаете, дорогая Лилике, — продолжил он начатую беседу, — такое разнообразие мяса!» Отец мастера ушел искать среди цветов но это лишь еще больше разгорячило господина Дьердя. «Хорошо, что ты еще не на чердаке ищешь, старый мошенник!» — прозвучал непочтительно голос. Седовласый отец поднял руку и произнес одну из тех своих сентенций, от которых господина Дьердя, так сказать, аж перекосило всею: «Сын мой, если уж нет там, где есть, то надо искать там, где нет». Ребята одновременно замахали, как женский танцевальный ансамбль (только те машут ногами). «Хорошему человеку совесть указывает хорошую дорогу», — сказал мастер.

«Какой выбор мяса!» — «Вы еще помните магазин «Латка Й. П.»?» Йозеф Веверка утвердительно кивнул. «Боже мой: латкайэпэ! Тот самый магазин деликатесов!» Мать мастера, может быть, впервые с уважением посмотрела на Веверку. Она никогда не говорила ничего плохого о нем, мало того, иногда даже жалела. «Петер, этот бедный Йозеф Веверка, он такой несчастный… Он выглядит таким усталым, бедняжка!» Но теперь латкайэпэ, вероятно, направила отношения двух людей по нужному руслу. Глаза Йожефа Веверки, как обычно, налились кровью. «Ну да, а «Стайич»! В «Стайиче» было двадцать пять видов колбас. С жиром, с печенью». Женщина отвечала ему: «Был еще на улице Кидьо такой мясной магазин, названия уже…» — «Филе было по девяносто шесть филлеров, не по сто форинтов! Девяносто шесть филлеров! Пара молочных поросят была три форинта, хорошие ботинки были четыре форинта. Землекоп получал один форинт! И вот теперь, пожалуйста! А эти еще…» Йозеф Веверка замолчал, и вдруг наступила гробовая тишина. «Никто, очевидно, и не слушал», — сказал мастер с неодобрением. «Ну что, тема иссякла?» — крикнул господин Марци из наружной комнаты, где способный, но несколько неуклюжий в движениях центровой чем-то лакомился. (Господин Марци ест больше, чем господин Дьердь, как бы это невероятно ни звучало.)

Большой младший брат (господин Дьердь, кто еще не знает) с коробкой «Мальборо» в руке был душой компании. Он напустил вокруг себя тучу голубоватого дыма. Господин Дьердь любит и умеет поболтать, не спеша выпить. Еще ребенком этот превосходный, остроумный собеседник хорошо чувствовал себя в кругу взрослых. «Это немало, друг мой. Я иногда просто неспособен поддерживать разговор». Да: ну, он — другое дело. Великое уважение к языку, который является его рабочим инструментом, легко закрепощает. Да вот и теперь: «убийственное сидение сычом» он прервал лишь однажды. Спросил одну «раскрашенную женщину», действительно ли она считает, что сильвияшаш[39] просто класс? А ведь мастер так разбирается в музыке!.. (Однако: мастер и музыка! Это великое влияние, оказываемое на него! «Я необразован, mon ami. Но пусть это вас не вводит в заблуждение. Слушать я умею».) «Класс. И внешность у нее классная. На сцене это не последняя вещь». «Так как потихоньку наступало время вечернего телефильма», гости стали собираться домой. Мастер взглянул на часы, на эту хитроумную машину, чтобы узнать, не началась ли уже вечерняя месса.

[36] Как бы то ни было (нем.).

[37] Красавец Эдэн (нем.).

[38] Ну, знаешь ли, Маттиас!.. (Нем.)

[39] Сильвия Шаш — известная венгерская оперная певица.