Производственный роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Между тем и тетя Лила, эта увядшая, элегантная женщина, тоже обогатила палитру. Она обращалась к Йозефу Веверке с некоторым превосходством. «Садовник совершенно точно хотел ее сожрать. — Веверка был весь внимание. — Он никогда не слушает, когда к нему обращаешься», — несколько раз жаловался мастер жене. Гуляла она, значит, по Городскому парку, чтобы немного проветриться, я думаю, вам-то (??? — Э.) не надо объяснять, что означает все утро просидеть с кучей безмозглых мужчин в густом сигаретном дыму, и как раз заворачивала на тропинку, идущую вдоль рыбного озера, ах, как прекрасно умеет она рассказывать то, что с ней случается, например мне она назвала ее миленькой тропинкой, я ее спрашиваю, почему ты не записываешь, а она только машет руками, на тебя это, Петерке, пусть не влияет хотя твои вещи я не всегда понимаю после первого прочтения, словом, идет она мимо рыбного озера наслаждается шорохом камней под ногами, когда, ну правда, совсем рядом с ней щелкает садовый инстру. мент, она отшатывается назад и тогда замечает, что в кустах, здесь мы должны вообразить южные заросли, стоит садовник и дико смотрит на нее… Ее положение и без того очень тяжело. А мальчик, которого дали в помощники, к тому же оказался негр! А климат! Да, еще и одной… женщине… вы меня определенно понимаете!»

«А ваш дядя Эдэн. Хорош гусь». — «Кто бы мог подумать», — кротко сказал мастер. «Гусь?» — спросил господин Дьердь, как будто вправду чего-то не понимая. «Точно. Мы чуть в штаны не наложили. Случилось так, что офицеры немецкого командования устроили у нас встречу… чтобы обсудить с Хорти детали. Этот пожилой господин, отмечу, держался большим молодцом. Конечно. Да что вам об этом известно. Так вот, офицеры командования… я безуспешно пыталась разрядить обстановку, «Бакарди», пластинка, но эти каменные рожи… был у меня тогда знакомый болотный рыбак дядя Фери, из Рацкеве, чудесных карпов и сомов принес, ну просто превосходных… правда, Эдэн?» — «Что?!» — «Сомы!» — «Ах, да. Эти мелкие дрянные сомы и еще карпишки, кажется». Тетя Лила махнула рукой. «А вообще-то, высокие культурные мужчины». — «И военные! Вот были офицеры, сразу видно». — «Тогда я продолжу… ведем мы скованную беседу, когда из ванной, подчеркиваю: из ванной, выходит Фюрер, Гитлер. Необыкновенное производил впечатление, а какой джентльмен, и говорить не приходится! Хайль! — вскочили все для ошалелого приветствия, я тоже, мы были выдрессированы… а потом аплодисменты… Боже мой, как вспомнится мне, что у нас за рефлексы выработались! это того стоило!.. Возвращаясь к сумасшедшим мужчинам, военным, мы долго стояли с поднятыми руками, я была ниже его и оттуда покосилась назад («через его подмышки! что за джунгли, что за джунгли!») и поймала их взгляды, которые мне достались за выходящего из моей ванной Фюрера: в них были страх, уважение и презрение». Мастера очень занимало: в одном взгляде все три вещи или поочередно? Но он молчал, уже давно. «Конечно, ваш сумасшедший дядя Эдэн замаскировался. Ситуация была очень peinlich.[41] Замечу, у Гитлера было семь дублеров, семь актеров. Конечно. Одного я лично знала, того, кто сделал Anschluß. Конечно. У Берии тоже был дублер. На переговорах, там уже был он. Месяцами изучал свою роль, говорят, удивительно тупой был. Конечно. Актер… Моим немцам, они и так с трудом понимают шутки, с трудом удалось объяснить, что это не было проявлением неуважения со стороны моего мужа, а как раз наоборот, выражением почтения. Обстановка стала напряженной, напрасно пыталась я потом что-то изменить пластинкой Каради, лакомством из земляники, все напрасно, мало того, мы еще долгое время боялись, что ночью к нам позвонят». Господин Марци с очарованием наивности спросил: «И тогда уже были органы?» Эффектно: интересно, что именно откладывается в душе ребенка?! (Взяться бы за это, а, мастер? «Цыц».)

Вслед за появлением благословенной руки мадам Гитти возбуждающе защекотал нос черный кофе. По мнению матери мастера — и Фрау Гитти его разделяет, — из третьесортного кофе можно сварить лучший кофе. «Лучше, чем из «Майнл»!»

Мастер и его седовласый отец оказались рядом. (Так бывает.) Секундная тишина отделила их от остальных; молодой так сказал пожилому: «Я и из тебя, папаня, сделаю героя книги». Он не стал продолжать. «Спасибо, сынок. Что будешь пить?» Он подозвал господина Дьердя — который и в обычном костюме взял на себя роль кабатчика, — и тот налил и виски, и красного вина, заработанного ногами господина Марци. (И как утонченно безжалостна — обе вещи являются, если даже и не исключительно, привилегией искусства — цепь намеков!) «Ah, die guten alten Familien»,[42] — вздохнул кто-то из-за «бастионов пудры». Тогда отец мастера принял то выражение лица, целью которого было скрывать великое лукавство. «Старая семья? Это означает две вещи. — Он немного поерзал на стуле церемонясь. Кто-то в такие моменты начинает заикаться (чтобы внимательней слушали). — Две вещи: благоприятная суть военных событий (в ответ на непонимающие взгляды, включая мастерский, он шепчет: «Чтобы семья не вымерла»), а также старательность и честность сотрудников архивов во все времена». И после такой ювелирной работы — гром среди ясного неба: «Потому что, дорогие мои, я еще не встречал такого человека, у которого не было бы отца с матерью». Вот что сказал стареющий отец, в котором было сильно плебейское начало (сморкание и т. д.). Конечно, теперь, когда потеряны обширные поместья и прочее, ему легко быть плебеем, однако мне не верится, что отец мастера нарушил бы границы своего класса, правда, вряд ли в этом была бы реальная необходимость.

О, история, эта великая шутница! Отец мастера знал, что такое богатство и что такое бедность. (Седовласый человек, как он остроумно замечал, являлся мучеником рабочего движения. Но чтобы не вводить вас в заблуждение: Эстерхази не поэтому приняли в университет, нет.) «Нас поселили у одного кулака», — продолжал рассказ отец мастера, помешивая кофе. («Чрезвычайно впечатляет, друг мой», — сказал он шевеля уголком рта.) «Мамочка! Кофэ правда превосходный», — но адресат, незаметно для отправителя, состроила гримаску и махнула рукой, и, может быть, по праву, потому что отец мастера бесхарактерно хвалит всякое блюдо. «Старик, ты сломленный тип», — сказал один из сыновей в ходе дискусии, развернувшейся вокруг какого-то безбожно пригоревшего блюда, каковое блюдо здравомыслящий человек или поносит, или — если великодушен или хорошо выдрессирован — молчит.

«Лучшего из людей к лучшему из хозяев», — провозгласил старый крестьянин, когда там уже с изрядной враждебностью поджидали столичных жителей. Но родители мастера, коротко говоря, симпатичные субъекты, равно как и общая беда сближала различных людей… О, детство мастера: комитат Ноград: «горбатая земля». Мягкий плеск Голубого ручья, шумящие вдали леса, шелковистые луга палоцев[43] и цветы души: песни и сказки! Солнце палит, от жары все плавится до марева, в воздухе пыль и труха! Как щиплет! «Помню машины! Знаете, тогда были большие передаточные механизмы. (Возможно, его пристрастие к «передачам» обязано своим происхождением данной конкретной молотилке?!) — Еще помню какую-то бетонную поверхность и товарные весы. И несколько разметанных по бетону вывалянных в грязи иди, гм, в навозе — это с такого расстояния уже, правда, трудно сказать — соломенных снопов!» Отца мастера рабочий класс закалил смолоду: по сей день у него на спине видны трапециевидные мышцы, которые так хорошо развились на молотильных работах. Как меняется мир, и как он неизменен: у мастера тоже есть трапециевидные мышцы, в смысле, видны: их мастер приобрел в молодежном лагере, потому что ежедневно делал 100–150 отжиманий — в среднем в день получалось 126, — и, чтобы пример стал еще более точным и в то же время, как подобает мастеру, совершенно запутанным («подходящим! точным!»)» это было так потому, что земляные работы, на которые их сагитировали, пролетели по причине нехватки инструментов — не лопат даже, а черенков! Лишь один образчик великого ума отца мастера. Ситуация критическая. Вот он в выцветшей — из коричневой превратившейся в серую — тонкой рубахе (какова такая рубаха на ощупь он смог вновь познать, будучи военнообязанным), в болтающихся полотняных штанах, со своими двумя докторскими, утонченный интеллигент, и его усталое, загорелое на солнце крестьянское лицо постольку-поскольку выдают только очки и безбожно выпуклый лоб, и этот дорогой человек, эта сложная формула, в ситуации, до крайности примитивной: нет хлеба (того, который фигурирует в «Отче наш»).

Перед сельсоветом стоял духовой оркестр, перед магазином — люди. Мастер схватил отца за руку, и эта отцовская рука была огромной. (У мастера с его крошечными ладошками — состояние на сегодняшний день — настоящий отцовский комплекс. Интересная вещь! — Да уж, очень в тему эти объяснения. — Отец мастера, в противоположность своему поколению, не был победителем, так же и поколение мастера и сам мастер. Таким образом, вечная, мистическая борьба отцов и детей в их случае приобрела личный характер, нарушая каноны.) Огромная рука, не предвещая ничего хорошего, сжалась. Никогда эта ладонь не была потной. Пожалуйста: у мастера, в свою очередь, никогда не потеют ноги. (Можно посмотреть на подошвы ботинок изнутри! Там и следа «потемнения» нет! И, пардон, запаха тоже.)

Все сверкало и блестело, кроме пыли. Изо рта у одетых в форму типов росли большие, извивающиеся желтые трубы, которые потом расширялись (как будто сами по себе выпячивались), прямо цветы тыквы. «Мьюзик», — сказал с угрозой отец мастера. Очередь медленно продвигалась. О, потом, когда до них дошла очередь и, тогда еще едва заметный, носик мастера наполнился запахом свежего хлеба и кружащейся в воздухе мукой, печальная продавщица сказала: «Тем, кто из столицы, только когда…» Отец мастера вспыхнул, «желваки на скулах», но два неподвижно стоящих полицейских сделали свое дело. (Близнецы Дьендь. Фери и Йошка. Сильные, как буйволы, были ребята. Телегу из колдобины итакдалее. Фери очень башковитый был, чуть священником не стал. По возрасту подходил, только влюбился в кондукторшу рейсового автобуса. «Расфуфыренную столичную штучку». Карьера священника рухнула. А Йожи был таким тупым, что просто фантастика. Но лица у них были совершенно одинаковые. Он следил за Фери, чтобы тот не наделал глупостей. «В деревне их, насколько это было возможно, любили. Потому что они не хотели наживаться на горе; один был слишком умен, а другой слишком глуп для этого».) И все-таки, а как же, стоя там в качестве проигравшей армии перед военным оркестром, отец мастера держал в руке, в этой огромной руке, две домо. (Так в этом уголке страны палоцев называли горбушку.) Люди все-таки помогали друг другу. «А ну-ка, заяц, — отец спрятал в каждую руку по домо (и было хорошо придумано, этому примеру мастер следует и по сей день: так он поступает и со своей дочкой Миточкой, теперь уже в роли отца, не то чтобы он во всем хотел походить на отца, о нет; «нет! нет! нет!» — но ведь это всегда так мелочно жестоко), — а ну-ка, заяц, в какой руке». Маленький Петер — примем это в качестве возрастной характеристики — со свойственной детям широтой души шлепнул по обеим рукам. Почувствовал, что ли, скрытую благотворительность хитрости («хитЛОСТИ — о, о, о»)? Два поколения могли бы грустно подмигнуть друг другу по поводу того, что жизнь не всегда так великодушно снисходит до горя, как эти два домо. Кому это сейчас известно. «Скажу с уверенностью» (слова мастера), и мастеру тоже. Потом — а музыка играла и играла («напр.: слепого приятеля») — отец объяснил правила, он по правилам выбрал — и выиграл! «Ну, заяц, ты просто везунчик» — и видно было, как он рад удаче сына.

С хлебом часто возникали проблемы. (Мастер и по сей день, живя в достатке, не выбрасывает хлеб. Ему это вдолбили. Он грызет, грызет сухие корки и вопит на свою семью, если она допускает промахи в деле святости хлеба. Симпатичная это у него черта.) Снова очередь! Мастер теперь уже цепляется за руку деда. Вот зрелище-то, когда старый граф шагает по молодому, но, в соответствии со временем, несколько стремительному социализму в своих бриджах, с неизменным беретом на голове! Я считаю, дед мастера был справедлив («Друг мой, только не будем щеголять тем, что его исключили из «Казино»!»), но сына народа из него не вышло, что, однако, уже можно сказать об отце мастера. У этого были последствия и в случае с хлебом. Продавщица сказала, что хлеба нет, пусть они возьмут печенья. Аристократ поблагодарил за разъяснение и тихо рассмеялся: «Прямо как во времена Марии Антуанетты». (Имеется в виду, что если нет хлеба, пусть едят пирожные, как сказала королева.)

Однако бывший премьер-министр (1917) мог провести еще множество иных параллелей между настоящим и прошлым. На старого графа посыпалось множество несправедливых нападок — переходящих на личности, конечно, ибо множество крови и пота, причиной которых стала семья Эстерхази, исполняющая роль, вытекающую из положения, занимаемого ею в пирамиде феодализма, несравнимо с проявлявшимися в определенных рядах и в определенные годы прогрессивными устремлениями (куруцы, вклад в искусство и т. д.) и заслуживает исторической справедливости, то есть, в этом смысле, много несправедливых нападок, из-за его представительного аристократизма. Выражаясь змеино-ядовитым, несколько кухонным языком мышления, «явление это, друг мой, по сути сравнимо с грубым свистом, встречающим выходящего на поле Бене, а ведь упомянутый футболист был великолепным нападающим команды министерства внутренних дел, не побоюсь этого слова». То, что с отцом мастера никогда не могло бы произойти: среди бела дня при всем народе на деда под каким-то выдуманным предлогом наорал кривоногий Шанта Сабо. Высокий красивый человек, держа внука за руку, так и стоял в окружении людей, и даже сказать ничего не мог, пока Шанта Сабо поносил его. Маленький Петер тянул его оттуда, и люди без слов давали дорогу этим двоим; не только потому, конечно, что почувствовали происхождение мальчика — мастера, — но и потому, что они тоже ненавидели Шанту Сабо. Вот он как раз не был ни умным, ни глупым, просто рафинированным.

С этим Шантой Сабо у отца мастера была потом история. Однажды отец стоял в уже описанном крестьянском микроклимате в ботинках, без носков Сколько ему могло быть? Наверное, тридцать четыре! Незрелый ум. И перед лицом чего поставили его вихри эпохи!.. «Сегодня, друг мой, вихрь создается феном. Однако это вовсе не беда!» Мастеру, конечно легко говорить, с этими его длинными волосами! Так вот, там был этот молодой человек, с тяжелыми — можно посмотреть! — с тяжелыми узлами мускулов на спине; потому что тогда он давным-давно распрощался с праздной жизнью барствующего негодяя и работал то на строительстве дороги, то на арбузном поле, то на молотьбе, как простой народ, применяя в этих местах приобретенное образование, прирожденную интеллигентность, докторские степени. «Умелый дорожный строитель, сынок, раздобыл железную пластину, чтобы на нее бросали камни». К ним подошла иссохшая, святая матушка. «В Хатване, рядом с большой церковью». Посмотрела направо, посмотрела налево — конспирация. «Пожалте на вторую скамью преклонить колени, от исповедальни, почитай, там кой-чего есть, на один отче наш». — «Ну, заяц, столько курицы, как тогда, вы еще не едали».

Арбузы для семьи по сей день покупает отец мастера. Постучит, как врач, потом выбирает. «Надо постучать рукояткой ножа; если звук гулкий, то плохой». Исключение — зардецкий полосатый, он меньше. Большой зардецкий, конечно, больше. «Двумя ладонями схватить: если хрустнет — спелый зардецкий». В холодном виде роскошная пища. «Икристый, вот он хорош». И если вечером господин Дьердь громким голосом начинает охаивать, наверное, и вправду немного подпортившийся фрукт, он кротко говорит: «Можете поверить: этот был еще самым лучшим». — «Это писи сиротки Каси», — ответствовал господин Дьердь, который любит, чтобы последнее слово оставалось за ним. И если матери в такой момент надоедают непочтительные слова и она, потеряв терпение, начинает колотить огромную поверхность господина Дьердя, который некоторое время дает кулакам хрупкой женщины поиграться, то потом ему это наскучивает, он сгребает вопящую по этому поводу мать в свои объятия. «Не надрывайся, матушка», — гудит сын, желая быть ласковым, но, судя по результату, переборщив, как это не раз бывало.

Итак, отец мастера стоял во дворе «лучшего из хозяев». (В соседнее с ними хозяйство попал дядя Эдэн. К бывшей содержательнице притона, которая приобретенным в Йожефвароше, веселом квартале, диалектом всегда развлекала элегантного мужчину. «Как я, душа моя, буду жить с такой особой». Волшебно. Громкий, исполненный жизни лай женщины, по сути, он даже тогда не смог ей простить, когда она спасла ему жизнь. Женщина исправила некую ошибку укрывательством. Плюс лжесвидетельством. Наверняка она была влюблена в дядю Эдэна, как большинство женщин.) Кулака как раз не было дома, потому что он был в тюрьме. («Количество слова «был» успокаивает. Стиль искрится, история движется вперед. И моя история тоже». Мило.) Он прятал вино. В кухне, напротив плиты, он и не думал его держать, туда ничего не засовывают, место заметное, нет, он спрятал его в навозе, как полагается. Там и нашли. Выйдя потом из тюрьмы, большой, дородный человек остановился перед отцом мастера. От возмущения его голос дрожал: «Вы посмотрите, посмотрите, господин доктор, что мне сделали с руками». И протянул их вперед, и рыдания сотрясали его. «На старости лет». В тюрьме его руки изнежились (мозоли и т. д.), и что самое главное, они побелели, поскольку попадали на солнце как заблагорассудится. (Как заблагорассудится, простите.) «Посмотрите, господин доктор, ну какой из меня человек?!*

Ноги отца мастера от волнения двигались в слишком больших ботинках, а ведь нога у него не маленькая. (И у господ Дьердя и Марци тоже! Завскладами только головой качают. «Дьюрика! Куда они в таких галошах поплывут?») Он снял очки, чтобы счистить с них пыль, протер закатанной до локтей тонкой рубашкой. Теперь их нужно было очищать от пота, при следующей возможности. Его большой лоб чуть ли не светился во дворе. А шея была коричнево-красной, как у крестьянина. Брюки перевязаны бечевкой. Шанте Сабо, председателю сельсовета, хотелось выставить их от кулака, в саманный дом на краю деревни, чтобы кто-нибудь из его (Шанте Сабо) людей мог переехать сюда: такова была ситуация. А ведь и это были еще те квартирные условия! Дедушка, устрашающая прабабушка, Йоланка, отец, мать мастера с господином Дьердем во чреве и мастер! Это в одной комнате.

«Туда я не перееду». — «Это очень хороший дом». — «Тогда пусть туда переезжает ваш человек». — «Не пошлю же я туда рабочего человека?!» Как видим, он проболтался. «А я кто же, черт подери?!» — завопил отец, потому что спокоен был только на поверхности, на самом деле он очень волновался. «Желваки на скулах, а, папаня?!» — «Да».

Рядом с Шантой Сабо стояли два члена сельсовета. Но один из них был не кто иной, как бригадир отца мастера. «Дядя Дани. Ну-ка. Скажите: как я работаю?» Отец мастера играл наверняка. Но Дани Деревянная Пизда молчал. «Папаня, Деревянная Пизда это высший класс», Так его кликали; он делал торты на свадьбы, праздники. Сядет старик на крыльце или под акациями, между колен деревянная ступка, и колет грецкие орехи, только уши трясутся. Так вот, движение это, вверх-вниз… понятно, наверное — Но Дани Деревянная Пизда молчал. Отец мастера налился кровью. «В чем дело, дядя Дани?! Ешкин кот! Скажите же! Скажите, как я роблю!»(Отец мастера очень вынослив в работе. «Старик, ты настоящий капиталист!» — говорит господин Дьердь, когда отец на словах критикует интенсивность чьей-то работы. «Капиталист — эксплуататор». — «Работа на то и есть, чтобы ее делать», — пожимает плечами предок; но в этом есть какая-то — естественно завоеванно-выстраданная — гордость, которая раздражает младшее поколение, братьев.) «Батя, слушай, вот чего тебе надо от этого спора о дефиниции?» Молодо — зелено.

Дани Деревянная Пизда опустил голову. Покраснел, что редко для такого взрослого венгерского мужчины. «Пусть господин доктор тоже не того». Тогда наступила тишина, только скотина шумела чуть в отдалении — и, может быть, маленький мастер гонял курицу иди другую мелочь. Но поскольку отец мастера не отводил взгляда, маленький старик вздернул голову, твердо встретил его взгляд — сквозь большие уши просвечивало солнце. «Едрить твою налево!» — воскликнул он и пустился прочь со двора.

«Если дело не пойдет, — со скукой пожал Шанта Сабо плечами, — я прикажу расселить ваших домашних». — «Пусть хоть кто-нибудь попробует до них дотронуться», — сказал тихо отец мастера. «Вы получили официальную бумагу. Я поставил на нее печать», — сказал тот, но отступил на шаг. «Так вот, слушайте внимательно», — сказал отец мастера и отвернулся к матери мастера (которая стояла там как посторонняя; заинтересованная в происходящих событиях посторонняя) и попросил от нее бумагу о высылке, ту самую страшную бумагу. «Так вот, слушайте внимательно. Читать вы, конечно, умеете». Мужчина, ожидающий произведения из графьев в рабочие, чуть перебарщивал. Он ткнул ее совсем близко под нос Сабо. Мастер хорошо помнит этот (или один: такой) ноздреватый стариковский нос. Пиршество красок! Красный, розовый, лиловый! Тысячи переходов, определенности и неопределенности! А бугорки!» «Как свекла. Изумительный».

Шанта Сабо мгновенно отдернул нос — счастливчик — вместе с лицом! — как будто там пролетала оса, з-з-з. Отец мастера ткнул в печать: «Так вот, видите. Если вы мне пришлете такую печать, а не ту, на которую сами подышали и прислали сюда с мальцом Балинтом, тогда я отсюда перееду». Ни в коем случае нельзя утверждать, что семья мастера была запанибрата с ГБ, а смотрите-ка, на этот раз именно эта печать все же помогла расставить все по местам. Шанту Сабо у кабака уже ждали остальные крупные птицы помельче. «Ну?!» — «Д-да, ива, праблема. У ентого графа от гбво бумажка!»

Отец мастера, после того как хорошенько отлупил мастера, потому что тот затаскал утенка (не то что господин Дьердь: он, о, горе, двенадцать утят забросил в отверстие туалета; «они так хорошо пищали», — привел он труднооспоримый довод), сел на краю галереи и сидел, очень долго-долго.

«Старик, как ты ешь», — элегантно набрасывался господин Дьердь на отца, который и вправду оставлял крошки. Он посмотрел вслед крошкам, волосы, как от ветра, упали на лицо, мужчина стал измученным и беззащитным; а ведь какие кресла обнимают тебя, цвета глубокие, — а лицо все равно белое, как кость. Кость. Наполовину приподнявшись, сгорбившись, он стряхивал с себя крошки, со свойственной мужчинам безалаберностью — — — —

Вспахать плугом холм Андриша — — — — —

«Выпить немного неочищенной палинки». И вернуться в белых одеждах домой на третий день. («Сыночек, зачем ты скулишь в непроглядной тьме? Зачем головой разрываешь подушки и комкаешь простыню зачем? Зачем в кулаках твои руки даже наутро, готовые к драке, зачем?»)

— — — — —

«Так просто, беспощадно, мурлыкая что-то — — — — —»

— — — — —

(Весенний сезон подходил к концу.) Натянул он поводья, притормозил. Мастер стремился на Радио, на запись. «Какая-нибудь болтовня будет». На площади Мадача он попал в огромную пробку. Казалось, движение в сторону улицы Дохань быстрее, и, может быть, стоило даже выбрать более длинный путь, но он до тех пор взвешивал все «за» и «против», пока не проскочил перекресток: проехал его: так что теперь выбора не было. К тому же сломались как дворники, так и поворотный сигнал, так что он под вялым дождем снова и снова высовывался, чтобы вытереть лошади лоб, высушить подглазья и шоры. (Приятного мало. — Э.) Перед Музеем он все-таки нашел место для парковки, но уже напрасно бежал по улице Шандора Броди — а прохладный и воистину неприятный ветер продувал милую, но вот только тонкую синюю куртку, — он опоздал.

После того как у ворот его строго и на совесть, однако, на вкус мастера, чуточку неприветливо проверили, он поспешил в «Пагоду», где его уже ждал Автор передачи, а также господа Атилла и Сабольч, оба поэты. Они перебросились парой слов о том о сем, затем ворвался Режиссер передачи, в шуршащей коричневой штормовке. Мастер попросил Автора Передачи договориться с Режиссером Передачи, чтобы он был первым, потому что у него в 4 часа футбольный матч на острове Обудаи, куда по крайней мере три четверти часа езды, а уже без пятнадцати три. «Вы прозаик?» — спросил в Студии Режиссер Передачи. «Да». — «И хотите играть в футбол». — «Да». — «В такую погоду». — «В такую погоду». Режиссер теперь поднял голову. «Ничего себе мешки», — подумал мастер пера и одобрительно кивнул при виде измученного лица стареющего мужчины. Тот продолжал шипящий диалог. «Поздравляю». «Это мог бы сказать и я», — подумал он, но всего лишь любезно сказал: «Спасибо».

Студия не была пуста, рядом с арфой сидела женщина, арфистка. «О, настоящая арфа», — прошептал он в сторону женщины. «Знаете, друг мой, и об этом уже заходила речь, очень успокаивает, если рядом с арфами сидят арфистки. Очень». — «Боже, вызвать арфу для таких текстов», — пропищал Автор Передачи. «А что, — улыбнулся господин Атилла, как школьник, — арфа Эола, которую треплет сквозняк». — «Здесь нужно закрыть двери». — «Жаль».

«Скажите, господин Эстерхази, — загремел отовсюду голос сидящего за стеклянной стеной Режиссера, — скажите, вы будете читать превосходно?» Мастера удивила сила и вездесущность голоса, он немного испуганно сжался. «Простите?» — «Вы будете читать превосходно?»- «Не знаю». — «Я повторю. Вы, я вижу, не понимаете. Я спрашиваю, будете ли вы читать превосходно?»- «Я не отвечу на ваш вопрос», — сказал мастер и легонько улыбнулся. Он, наверное, думал, что речь идет о какой-то радиошутке. «Пожалуйста» ответьте!» — звучал то здесь, то там, из каждой щели голос — Мастер пожал плечами: «Ну да. Я буду читать превосходно». — «Спасибо. Это я хотел услышать. Тогда за дело! Господин Автор на одну сторону, вы на другую. Пора в путь-дорогу. Начинайте, господин Автор!» Мастер расстроенно стоял. «Знаете, друг мой, я даже не заметил, и как-то в это время мое настроение расстроилось».

[41] Щекотливая (нем.).

[42] Ах, старые добрые семьи (нем.).

[43] Палоцы — жители Северной Венгрии, говорящие на характерном диалекте.