Кроме астрологии, астрономии и медицины, тесно связанных между собой, были в Египте и другие науки, которые хотя и не считались магическими, зато знакомство с этими науками так же, как и с вышеупомянутыми, было недоступно для народа. Говоря это, мы имеем в виду геометрию, законоведение и историю. Геометрия была дочерью земледелия, которое жрецы издревле считали основанием политического образования, и первым правилом их политики было содействовать успехам земледелия, как это видно во всех их учреждениях, в их религии и мифологии. Напр., Озирис (бог солнца) есть образ Нила, выступающего из берегов и оплодотворяющего почву и т. п. При земледелии Египтян геометрия была необходима.
При ежегодных наводнениях постоянно изменялось распределение участков земли; каждый год возникали тяжбы по распределению участков, разбираемые жрецами, и потому каждый год, для прекращения тяжб, необходимы были новые измерения, которые производимы были жрецами посредством геометрии. Юриспруденция была изучаема почти всеми жрецами, как потому, что они было высшим и привилегированным дворянством, если можно так выразиться, так и потому, что они занимали все высшие государственные должности и все судебные места. Напр., жрецы были непосредственными, прямыми советниками царя во всех политических предприятиях, решали тяжбы и т. п. Египтяне изучали также историю, которая тесно связана была с памятниками, которые были главными источниками и сделались впоследствии главными основаниями истории Египтян. Известно, что жрецы Египетские только по памятникам могли рассказывать Геродоту историю своего отечества; при этом они ничего не могли сказать о тех царях, которые не оставили по себе памятников. Как пособие для истории была у Египтян география, которая причислена даже к священным книгам Египтян.
Египетские памятники: дворцы, колонны, обелиски и т. п. доказывают, что Египетские жрецы, чертежами наставлениями которых руководились работники при постройках, хорошо знакомые с геометрией, успели хорошо изучить и некоторые законы физики и механики, как это мы постараемся доказать некоторыми фактами, тем более важными, что они подтверждены свидетельствами многих писателей. Колоссальные здания удивительной крепости и прочности, поражающие не столько изящностью формы и искусством отделки, сколько громадностью и трудностью выполнения, воздвигнуты по таким точным архитектурным законам, опираются на такие крепкие фундаменты и построены по таким верным планам, что заставляют предполагать не только долговременную опытность и механическую сноровку, но и знакомство с геометрическими отношениями, которыми могло обладать только жреческое сословие. Жрецы, без сомнения, чертили планы, руководили исполнением и наблюдали за работами. Говоря о египетских зданиях, мы имеем в виду пирамиды, громадные четвероугольные здания, кверху постепенно суживающиеся, а оканчивающиеся площадкой, назначаемые для погребения царей; обелиски (колонны, кверху заостренные и высеченные из цельного гранита, воздвигаемые в память царей и других знатных покойников), дворцы, храмы, статуи и сфинксы (каменные изваяния львов с человеческими головами).
Это те памятники, которые испещрены различными надписями, которые, как мы заметили выше, служат главными основаниями для истории Египта. Пирамиды созидались царями в течение всего их царствования. «Если бы с течением времени, говори Лепсиус, не осталось других определительных указаний, то по слоям пирамид можно было бы, как по древесной коре, считать годы правления царей, строивших эти пирамиды». Как пирамиды, так и обелиски доказывают, что Египетские жрецы хорошо знакомы были с механикой и располагали значительными механическими пособиями, хотя механические орудия и машины были в то время тщательно скрываемы от взоров толпы, которую этим самым заставляли веровать во всемогущество жрецов. Если колоссальные пирамиды и обелиски свидетельствуют о знакомстве жрецов с механикой и геометрией, то храмы и дворцы, статуи и сфинксы доказывают, что жрецы знакомы были и с законами физики, акустики и оптики, живописи и ваяния. Говоря о храмах, Шназе замечает: «Все носит выражение торжественной важности, благоговейного приближения к жреческим таинствам, сперва приготовляя и возбуждая ожидание, потом вселяя почтительное уважение, потом все более и более углубляя в мистический мрак, и наконец вводя к самому таинственному месту освящения и богопочтения». «Цари за царями и поколения за поколениями трудились над украшением высокоуважаемых святынь новыми и блистательными постройками, поэтому они возросли на огромном пространстве громадностью до поражающих размеров». Развалины храмов еще и теперь возбуждают чувство неожиданного изумления в путешественниках. «Невозможно, говорит Бельцони, вообразить себе картину, открывающуюся здесь, не видав ее. Самые высокие идеи, какие только возможно было бы составить себе по великолепнейшим памятникам нашей архитектуры, дали бы одно только легкое понятие об этих развалинах, потому что различие весьма значительно не только в величине, но и в форме, размерах и конструкции и даже кисть в состоянии нарисовать только слабую идею целого. Мне показалось, что я вошел в город гигантов, которые погибли все вместе после долгой войны и оставили эти развалины храмов, как исполинские памятники своей давно минувшей жизни». «Вокруг святилищ богов, говорит Вебер, коих изображения украшают внутреннее пространство, находятся бесчисленные покои, залы и гостиные удивительной величины и красоты… Стены с богатыми барельефами и надписями возвещают велики подвиги царей и их строгую, богобоязненную жизнь: гигантские статуи, воспоминания и обелиски присоединяются к ним, как дополнение. Высокие башнеобразные пилоны, восходящие пирамидально, и ворота, усеченные сверху широкой площадью, уже издали указывают величественный вход. Ряды лежащих животных-сфинксов, в чудных формах, украшают священный путь, ведущий к входу. Во внутренности двора находяттся преддверия, к сторонам которых приклонены человеческие изображения. Барельефы на поверхностях внутренних пространств, символического или исторического содержания, изобилуют повсюду пестрыми красками, которые и теперь еще отчасти блестят живостью[309]. Из статуй особенно известна статуя Мемнона, сына Авроры, приветствовавшая каждое утро восходящее солнце. История этой статуи весьма неопределенна и запутана. Она лежала погребенная несколько столетий в египетских песках. Страбон и Вебер утверждают, что статуя упала вследствие землетрясения, бывшего в 27-м году до Р. X., что после разрушения статуи обнаружилось весьма нередкое явление природы скачущих и звучащих камней, и что вследствис этого произошел миф о звучащей статуе Мемнона. Напротив, Схолиаст и Ювенал, на которых ссылается Кассемус в своей диссертации «О говорящих камнях», приписывают низвержение статуи Мемнона Камбизу. С мнением Ювенала и Схолиаста скорее можно согласиться, чем с мнением Страбона и Вебера, потому что в Египте не было землетрясений. Что же, спрашивается, издавала эта статуя, т. е. простое ли это эхо, или звуки, и если звуки, то какие? Статуя, как свидетельствуют греческие и римские писатели, издавала звуки рано утром, когда горячие лучи солнца падали на твердый памятник, увлаженный холодною росою ночи. Филострат говорит, что статуя Мемнона была обращена лицом к востоку и начинала говорить, как только лучи солнца касались ее губ. Павзаний, наблюдавший статую после уже низвержения ее, утверждает, что то был истукан солнца, известный у Египтян под именем Фаменозиса, а не Мемнона, и что ежедневно, при солнечном восходе, он издавал звуки, которые можно сравнить со звуками лопающихся лирных струн. Страбон упоминает об одном только звуке; Ювенал же, долго в Египте живший, утверждает, что статуя издавала различные звуки: «Dimidio magicae resonant ubi Метпопе chordae»[310]. Таким образом, «многочисленные свидетельства греческих и римских посетителей, особенно тех, которым удалось слышать этот утренний звук, начались только со времени Нерона и простираются до времен Септимия Севера, когда началось восстановление статуи. Вследствие переделки верхней части, в отдельных камнях этот звук если не совершенно исчез, то по крайней мере начал проявляться очень редко и слабо»[311]. Как же объяснить эти звуки? Вебер называет рассказ об этих звуках мифом[312], но неосновательно уже потому, что их происхождение объясняется законами физики. Лепсиус и Партей хотят, кажется, объяснить эти звуки свойством камней: «Удивительно, как еще многие из отколовшихся и новейших обломков, говорит Лепсиус, производят чистый металлический звук, когда по ним ударяют, между тем как прочие издают совершенно глухой звук». «Кто бы рано утром, при восходе солнца, в египетских храмах, говорит путешественник Партей, тот знает этот нежный звук, пробегающий по стенам, когда их верхняя часть согревается солнцем». Из слов Партея видно, что даже стены египетских храмов издавали звуки. Не отвергая как свидетельства Партея, так Лепсиуса, мы заметим здесь, что издаваемые звуки зависели не от свойства самых камней, а от их расположения и от устройства всей статуи. По исследованию новейших ученых, эта статуя издавала звуки вследствие своего устройства. Смит, подробно осматривавший статую Мемнона, сам слышал издаваемые звуки и думает, что они происходят от струи воздуха, вырывающейся из пустой внутренности статуи. Воздух, наполнявший внутреннюю пустоту статуи, согреваясь посредством каменной оболочки, накаленной солнечными лучами, расширялся и вырывался наружу сквозь скрытые щели и открытые отверстия, производя те знаменитые звуки, о которых столько было говорено и древними и новыми писателями. Этот взгляд подтверждается исследованием знаменитого естествоиспытателя нашего времени Гумбольдта, который видел на берегах Ориноко скалы, которые издавали, от действия солнечных лучей, странные звуки, которые принимаемы были туземцами за голос злых духов. Исследование доказало, что внутри этих скал существуют обширные пустоты, из которых, через скрытые щели, вырывается нагретый солнечными лучами воздух и производит странные звуки.
В это же время, как Гумбольдт был на берегах Ориноко, Жомар, Девилье и Жаллуа среди знаменитых развалин Египетской деревни Карнака, которая некогда была «гигантским, возбуждающим удивление», храмовым городом[313], открыли гранитный памятник, который издавал звук при солнечном восходе, похожий на звук лопнувшей струны. Понятно, что причина звуков как в скалах, исследуемых Гумбольдтом, и в гранитном памятнике Карнака, так и в статуе Мемноновой одна и та же. Могут при этом спросить некоторые: почему Мемнонова статуя издавала звуки только при восходе солнца, а не среди дневного жара, когда статуя накалялась сильнее, чем рано утром? Гранитный памятник села Карнака издавал такие же звуки, как и статуя Мемнона и притом при солнечном восходе. Для объяснения этого явления достаточно припомнить сильные африканские жары, которые в Египте и по утрам очень сильны, так что палящие лучи восходящего солнца до того накаляют камни, что к ним опасно прикасаться. Сильно нагретый воздух стенками статуи, поры которых наполняются жаром солнечных лучей, слишком расширяется, стремится высвободиться из тесной темницы и, прорываясь в скрытые щели и открытые отверстия, с визгом и свистом, которые образуют различные звуки, до того разрежается, что в статуе его остается слишком мало в полдень; и потому он или остается в статуе, или выходит сквозь щели без напряжения и вследствие этого не производит тех звуков, которые издают статуи по утрам. Ночью роса и воздух холодный, и потому сжатый, наполняют статую и, вследствие этого, утром повторяется та же история, о которой мы сейчас говорили.
После нашего объяснения, статуя Мемнона не представляет собой ничего чудесного; она говорит только об искусстве жрецов, знакомых с законами физики. Сами звуки, издаваемые статуей, не что иное, как дрожание, свист и визг расширенного воздуха. Может быть, эти дрожания воздуха образовывали какие-нибудь более или менее определенные звуки, но совершенно нельзя доказать, что эти звуки составляли определенное сочетание слов, заключающих в себе определенный смысл. После этого совершенно ложно свидетельствует Греческая надпись, на левой ноге статуи находящаяся, будто статуя, подобно оракулам, изрекала предсказания, и притом предсказания не простые, а состоящие из семистиший. Очевидно, что семистишные изречения статуи не что иное, как проделка жрецов, которые, для большей достоверности, сделали греческую надпись, не сообразив даже того, что очень редкие оракулы изрекали свои предсказания посредством стихов и особенно в Греции, в которой только первая Дельфийская пифия Фемомоное для своих предсказаний должна была изобрести гекзаметр. Предсказания других оракулов, изрекаемые без всякой связи, объясняли или жрецы, или присутствующие.
Если и стены Египетских храмов были внутри пусты и со щелями, то свидетельство Партея, приведенное нами выше, вполне справедливо, а нежные звуки, пробегающие по стенам, объясняются так же, как и звуки статуи Мемноновой.
Если мы здесь припомним рассказы о языческих богах или, правильнее выражаясь, об идолах, которые не только издавали звуки, но и произносили слова, предсказывали и приказывали, то звуки статуи Мемнона нисколько не будут казаться чудесными. А между тем устройство этих истуканов самое нехитрое. Статуи эти делались пустыми внутри и притом столь великими, что в них мог свободно помещаться человек, и произносить предсказания или приказания, которые невежественная толпа принимала за действительные изречения богов; так устроялись одни статуи; у других были проведены трубочки от рта до стены, к которой они были прислонены: трубочки проходили через стену в соседний покой или скрытое помещение, где спрятавшийся жрец через одну трубочку выслушивал вопросы, а через другую давал ответы, причем звук голоса выходил из отверстия рта истукана, рта, иногда даже открывавшегося. Подобные фокусы Египетских жрецов подтверждены историей. Вот что говорит Феодорит в своей церковной истории об Епископе Александрийском Теофиле: «Он-то освободил, говорит Феодорит, город Александрию (в Египте) от идольского заблуждения: ибо не только разрушил до основания идольские капища, но и открыл обольщенным хитрости обольщавших жрецов. Устраивая из меди или из дерева пустые места внутри статуи и прилаживая их спины к стенам, они делали в стенах тайные ходы. Потом через недоступные места, проникая туда и скрываясь внутри статуи, приказывали через них все, что хотели, и слушавшие, вдаваясь в обман, исполняли приказания. Мудрейший Архиерей, при разрушении капищ, открыл это обольщенному народу. Вошедши в храм Сераписа, — а это был, по словам некоторых, самый огромный и прекрасный храм на всей земле, — (Теофил) увидел статую чрезвычайной величины, которая своей величиной пугала жителей. Да и кроме величины, ходила ложная молва, будто кто приблизится к этой статуе, — тотчас потрясется земля и все подвергнется совершенной гибели. Но почитая такие рассказы бреднями…. и презирая огромность статуи, как бездушного тела, Теофил приказал одному, державшему в руках топор, живо рубить Сераписа. Когда тот ударил, все завопили, испугавшись известной каждому молвы. А Серапис, приняв удар, и боли не почувствовал, потому что был деревянный, и даже не испустил голоса, как тело бездушное. Как скоро потом отсечена была ему и голова, изнутри его выбежала целая стая мышей; значит, бог Египтян был жилищем этих животных. Наконец, рассекли его на малые части, предали их огню, а голову влачили по всему городу. Поклонники Сераписа смотрели на это и смеялись над слабостью того, кому прежде поклонялись»[314].
После сделанных нами замечаний не может быть сомнения в том, что статуя Мемнона не была изобретением черной магии, как некоторые думали, а еще более не изрекала изречений семистишных. Ювеналу, думавшему, что Мемнонова статуя звучит волшебными струнами, может быть прощена его ошибка только как поэтическая вольность. В статуе Мемноновой, при нашем объяснении, ничего волшебного не могло быть потому уже, что волшебство, не говоря о его недействительности, в звуках статуи совершенно было неуместно. В звуках подобного рода действует или природа одна, без всяких посторонних участий, или при содействии искусства.
В первом случае, звуки зависят от случайного расположения частей отдельных, образовавших целое: напр., расположение камней, образовавших скалы на берегах Ориноко (в Америке); во втором случае звуки зависят от намеренного сопоставления частей данного тела, созданного искусством, которое для своих целей с умением воспользовалось знанием законов природы, напр. в статуе Мемнона и в Карнакском гранитном памятнике, а также в упомянутых истуканах языческих богов.
Кроме храмов и статуй, у Египтян были и другие достопримечательности, которые доказывали, что Египетские жрецы хорошо знакомы были с законами архитектуры и физики. Об этом знакомстве жрецов особенно свидетельствует устройство знаменитейшего из дворцов Египетских, «Лабиринта».
Можно было бы указать на многие дворцы, которые вполне достойны удивления, но для нашей цели достаточно сказать здесь несколько слов о лабиринте, в устройстве которого жрецы высказались, как отличные знатоки своего дела. Лабиринт, по описанию очевидцев, греческих и римских писателей, есть самое замечательное произведение искусства. «Все это, говорит о лабиринте Геродот, я видел сам и нахожу выше всякого описания. Если бы кто-нибудь собрал все произведения Эллинов по каменной работе и строительному искусству, тот бы сознался, что они в труде и издержках далеко уступают лабиринту, а храмы в Ефесе и Самосе все-таки достойны замечания. Было уже много прекрасных пирамид выше всякого описания, из коих каждая равнялась множеству наибольших греческих произведений, но лабиринт превосходит даже и все эти пирамиды». Лабиринт состоял из 12 дворцов, по числу прежних номов (округов), как замечает Страбон[315]. «Ворота дворов, говорит Геродот, находятся одни против других: шесть дворцов к северу, шесть к югу один подле другого. Их окружает одна общая стена. Покоев числом три тысячи, они двух родов: одни из них подземные, другие надземные, того и другого рода по тысяче пятисот. Верхние покои я сам видел и сам ходил по ним; следовательно, говорю, как очевидец; о находящихся же под землею я говорю только по слухам. Египтяне, смотрители лабиринта, не хотели мне ни за что показать их, потому что, как они говорили, в них находились могилы царей, современников основания лабиринта, и священных крокодилов. Верхние покои, которые я видел, мне кажутся сверхчеловеческими произведениями, потому что бесчисленные выходы через ряды комнат и змееобразные ходы через дворы представляют тысячи чудес». «Перед входами в дворы или галереи, говорит Страбон (сар. VI), находится много длинных запутанных ходов, которые до того между собою запутаны, что без путеводителя ни один посетитель не может найти входа во дворец или выхода из него. Потолки каждого покоя состоят из одного цельного камня, нигде не было употреблено дерева или другого какого-нибудь материала, кроме камня». «Кроме покоев в лабиринте, по словам Плиния[316], находятся храмы всех богов Египта и заключается более пятнадцати тысяч переносных часовен. В нем находились также картины, статуи богов, портреты царей и изображения разных чудовищ». «В углу лабиринта, говорит Геродот, стоит пирамида в 280 Ф., на которой высечены большие изображения животных». «В отношении к скульптурной работе и прочим украшениям, говорит Диодор[317], нельзя было ожидать от позднейших художников ничего лучшего». Всего этого мало. В известных местах этого лабиринта своды и стены были так искусно и с таким пониманием законов природы устроены, что даже самые слабые звуки раздавались внутри покоев страшным гулом, громоподобным грохотом. Во время Плиния, как видно из его естественной истории, нельзя было отворить некоторых дверей покоев без того, чтобы внутри их не раздались перекаты грома. «Некоторые покои расположены так, говорит он, что тот, кто отворит дверь, вызывает тем как бы раскат грома»[318]. Как производились эти раскаты грома в лабиринте, об этом писатели-очевидцы не оставили никаких сведений. Несомненно, однако ж, то, что в этих раскатах грома не было ничего чудесного или волшебного. При искусном устройстве сводов нетрудно усиливать и видоизменять звуки для подражания громовым раскатам. В лабиринте, кроме искусного устройства сводов, которые в каждом покое состояли из цельного камня, расположение покоев, галерей и ходов также могло благоприятствовать громоподобному грохоту. «Со двора входят в покои, из покоев в галереи, из них опять в те же покои и в те же ряды комнат; бесчисленные выходы через ряды комнат и змееобразные ходы чрез дворы», — говорит Геродот. То же подтверждает и Страбон (с. 17). Несомненно, что такое расположение покоев, галерей и ходов вполне благоприятствовало сильному грохоту, который еще более усиливался от того, что лабиринт не был жилищем живых, движущихся существ, которые могли бы своим шумом, говором и движением ослаблять грохот в лабиринте. Пусть читатель припомнит, какой грохот раздается в большом нежилом здании с длинными коридорами, если только ему приходилось быть в таком здании. По крайней мере мне очень памятен грохот, гул, раздававшийся по длинным коридорам огромного, в течение тридцати лет необитаемого, после изгнания из России иезуитов, здания, в которое переведено было училище. В первые три дня нельзя было сделать по коридору двух шагов без того, чтобы от этого слабого стука сапогов не раздавался по всем углам смежных коридоров сильный гул. Скрип туго затворенной и отворяемой двери производил в самой комнате какой-то визг, а в огромной — звон, смешанный с шумом. Все это в высшей степени неприятно действовало на барабанную перепонку непривычного уха. Этот шум происходил от длины соединенных коридоров и от аркообразных сводов, а также от необитаемости. Конечно, гул в здании иезуитов, которые не имели в виду фокусов лабиринта при устройстве корпуса, далеко был не то, что грохот лабиринта, но ведь самое здание в сравнении с лабиринтом было ничтожно. Говоря, впрочем, это, мы вовсе не имеем в виду сказать, что мы решили вопрос о грохоте лабиринта. Для верного решения вопроса необходимо иметь более точные сведения об устройстве лабиринта, чем какие дошли до нас.
Из сделанных нами замечаний о науках и искусствах Египта видно, что Египетские жрецы обладали многими сведениями по астрономии, физике, механике, медицине, архитектуре, живописи, скульптуре, что они серьезно, внимательно изучали природу и хорошо знакомы были с ее законами, и что они с умением прилагали к практике свои познания.
Чтобы их познаниями и изобретениями не воспользовался народ, который оставлять в неведении для жрецов было выгодно, жрецы прибегли к самым хитрым средствам. Все свои сведения по естественным наукам они отнесли к знаниям божественным и включили эти сведения в священные книги. Эти священные книги, в которых заключалась мудрость жрецов, назывались герметическими, потому что они приписывались Гермесу или Таате, который, по уверению Египтян (которых убедили в этом жрецы), написал их еще до появления рода человеческого. Книг этих было 42: они разделялись на шесть отделов: первый отдел, состоящий из десяти книг, собственно так называемых иератических, заключал в себе юриспруденцию и учение о богах, или теологию; второй отдел — из десяти книг, содержал законы о богослужении; третий — опять десять книг, содержал в себе круг наук, каковы: геометрия, астрономия, география, космография и иероглифика; четвертый — из четырех книг, содержал в себе низшую часть астрономии, календарную науку и астрологию; пятый — две книги молитв богослужебных; шестой отдел, состоящий из шести книг, содержал в себе медицину.
Таким образом, чисто естественные и гражданские науки поставлены были наряду с богослужебными и священными (напр., юриспруденция и теология) и так искусно перемешаны (наприм., второй отдел — законы о богослужении, третий — естественные науки, в четвертом — астрономия, а в пятом — богослужебные молитвы), что неопытный читатель не знал, чему отдать предпочтение: юриспруденции или законам о богослужении, астрономии или богослужебным молитвам. Заподозревать в таком распределении книг уловку жрецов Египтяне не могли, потому что, по уверению жрецов, такое распределение принадлежит автору.
Заключив свои познания по наукам естественным в священные книги, жрецы запретили народу читать священные книги, запретив в то же время народу учиться читать, по свидетельству Диодора[319]. Это одно средство, которое преграждало народу все пути, посредством которых народ мог выведать тайны жрецов. Другое средство для целей жреческих — еще более изобретательное. «Различные виды языка и письмен, говорит Геродот[320], берегли тайны жречества в Египте». Говоря это, Геродот имеет в виду иероглифы. В чем состояли эти иероглифы? Климент Александрийский так говорит о письменах Египетских: «Воспитывающиеся у Египтян учатся прежде всего письму, которое называется эпистолографическим; во-вторых, иератическому, которое употребляют священные писатели, а наконец иероглифическому». Эпистолографическое письмо, называемое еще энхорическим и демотическим, введено в позднейшее время для скорого письма для употребления народа (вероятно, для воинов и царей и для повседневной жизни). Оно носило характер простонародного письма. Думают, что оно принято как попытка заменить иероглифы буквенным письмом с звуковыми знаками. Понятно, что не демотическим письмом, которое изобретено поздно, писаны священные книги. Иератическое письмо, употребляемое, по словам Климента, священными писателями, возникло из сокращения и замены образов более легкими знаками. Оно гораздо древнее демотического и употреблялось вместе с письмом иероглифическим. «Иероглифическое письмо, по словам Климента, есть или кириологическое посредством первых элементов (per prima elementa), или символическое. Символическое или посредством подражания, или посредством тропов, или посредством загадочных аллегорий. Если они хотят, например, изобразить солнце посредством подражания, то делают круг тропически, то переменяют, заменяют, или совершенно преобразуют; так, если они хотят воздать похвалу своим царям, то пишут ее такими анаглифами. А третьего письма посредством загадок, вот пример: кривое течение звезд изображают они змеею, а течение солнца жуком».
Под p r i m a e l e m e n t a, без сомнения, разумеются первые буквы имен, или фонетические (от φωνή) знаки. Напр., букву а изображали орлом (ахем, achem) или тростниковым листом (ак) и т. п. Плутарх говорпт: «Гермес (Έρμης), говорят, изобрел сначала письмо в Египте. Потому Египтяне делают первой буквой ибиса, как ему принадлежащего».
Понятно, что иероглифы, по своей запутанности, неопределенности, неясности, не могли быть понятными для народа, которому запрещено было чтение священных книг, содержащих, между прочим, иероглифику. Впрочем, иероглифы известны, кажется, были людям образованным; зато анаглифы были тайным письмом, которое известно было только жрецам.
Понятно, что обставленная такими условиями мудрость жрецов никак не могла быть доступной народу, который, естественно, принимал мудрость жрецов за магию, за откровение свыше, за близость к богам (напр. Апису) и общение с ними. На самом же деле в этой мудрости жрецов, кроме полезных знаний по естественным наукам и астрологических гаданий, ничего магического, волшебного не было.
Кроме астрологических гаданий, которые были жалким заблуждением Египетских жрецов, вводивших в обман простых смертных, которые обращались к жрецам за советом, было у жрецов еще одно заблуждение, которое свойственно было младенческому уму древних народов, еще мало знакомому с естественными явлениями природы. Мы говорим о заблуждении Египтян относительно теургии, или таинственного знания, которое заклинаниями может вызывать духов-хранителей или другие божественные существа и души умерших и заставлять их отвечать на предлагаемые вопросы, а также отгадывать будущее или вообще неизвестное. Сомнительно, чтобы сами жрецы убеждены были в действительности этого знания. По всей вероятности, они пользовались только доверием невежественной толпы. Рано или поздно они должны были убедиться в нелепости этого знания. Как бы то впрочем ни было, Египетские жрецы считались самыми искусными волшебниками даже в самой Индии[321].
До сих пор мы говорили о магии у народов Востока, у которых жрецы захватили в свои руки все, что может быть дорогого для человека. Жрецы захватили в свои руки умственное и нравственное развитие, религию и богослужение, а на долю общества оставили безмолвное выслушивание и беспрекословное повиновение и исполнение их предписаний. Взяв на себя истолкование религии, жрецы объяснили ее по-своему. Главный предмет религии — божество, именем которого они господствовали над обществом — они применили к своим целям. Божество, понятное только жрецу, приняв страшную, чудовищную форму, стояло неизмеримо высоко над обществом, которое должно было приходить в трепет при виде божества, напр. индийской богини Кали[322]. Обществу запрещено было жрецами приближаться к божеству, грозному и ужасному: только жрецы осмеливались приближаться к божеству, приносить ему жертвы, выслушивать его веления и толковать их народу. К Серапису или его истукану запрещено было в Египте приближаться, под угрозой погибели всего мира[323]. Приносить жертвы и заправлять ими никто не имел права, кроме жреца. Приносивший жертву в Египте без ведома и участия жреца наказывался смертью[324]. А между тем жертва имела благодетельное влияние и вместе понудительное действие на самих богов. Жертва, по мнению Индийцев, придает богам бодрость и энергию: она увеличивает их силы, помогает богам «расти». Жертва и дары имеют на богов понудительное действие, и потому жрецы, приносившие жертву, имели, по понятию народа, власть над небожителями[325]. Только брамины-жрецы могли выслушивать волю божества и толковать ее народу. Понятно, что божество после этого могло быть употреблено жрецами, как орудие, как средство, для их возвышения. Жрецы это понимали и с умением воспользовались этим. Прежде всего, жрецы раскассировали общество на касты и, запретив всякий вход другим кастам в касту жречества, возвысили ее в глазах общества и этому возвышению, равно как и распределению каст, усвоили характер божественного определения. «Брама, видя землю ненаселенной, создал из своих уст сына и назвал его Брамином, который сделался родоначальником касты браминов. Брамин должен был толковать и передавать другим слово Брамы, заключенное в Ведах. Кшатрия — воин, обязанный быть защитником Брамы, создан из правой руки. Он был праотцом воинов. После воина создан из правой голени Брамы Вайсия, обязанный обрабатывать землю для пропитания браминов и кшатриев. Наконец, для самых низких работ создан из правой ступни Брамы Судра»[326]. Таким образом, на свое злоупотребление брамины положили печать божественного определения священных Вед. Прибегнуть к такому средству было естественно, потому что другие касты не согласились бы поддаться жрецу, который, по божественному определению, должен занять первое место в обществе. Такое разделение общества было не только в Индии, но и в Персии и Египте. Несомненно, что жрецы возвышались постепенно, мало-помалу захватывая в свои руки толкование воли богов. Этого возвышения жречества общество не могло не заметить и, конечно, долго отстаивало свои права. Темные предания древних народов говорят, что каста жреческая слишком дорого купила право первенства. В Персии существовал праздник избиения магов, стремление к первенству которых было замечено обществом[327]. В Индии борьба кшатриев с браминами составляет эпизод Магобараты, где брамины торжествуют кровавую победу и жестоко наказывают восстание[328]. В глубокой древности Египта, во время царствования богов, каста воинов восстала против касты жрецов[329]. Вероятно, эта борьба за права заставила жрецов ссылаться на божественность распределения каст, которая придумана самими же жрецами. Восторжествовав над врагами, жрецы постарались закрепить за собой все основания, благоприятствующие их возвышению. Жестокая казнь ожидала ослушников жрецов в загробной жизни. «Когда браминов ученик, сказано в законах Ману, порицает своего учителя, то, хотя бы он был и прав, возродится ослом; собакой, ежели он клевещет; маленьким червем, если употребит его вещь без позволения; большим насекомым, если завидует его заслуге.» «Лисица ест падаль; обезьяна спрашивает ее: за что она, будучи прежде человеком, сделалась низшим животным? Лисица отвечает, что, будучи человеком, она обещала дары брамину и забыла исполнить свое обещание»[330]. Таким образом, на стороне брамина и вообще жреца было сами божество, пред участием и проклятием которого преклонялся всякий.
Сделавшись владыками мира, жрецы, как мы сказали, взялись истолковывать народу волю божества. Но для этого необходимо было вложить в уста божества такие веления, которые бы благоприятствовали жрецам, потому что божество, как изваяние или статуя, не могло изрекать само от себя ничего. И жрецы придумали средства заставить божество говорить. Поселившись внутрь статуи бога или посредством трубок (об этом мы говорили выше), жрецы изрекали устами божества такие веления, которые вполне возвышали жрецов над обществом, которое не могло уличить жрецов в обмане, потому что божество, служившее орудием жрецов, всегда грозное и ужасное, сокрыто было в мрачном и таинственном святилище (в каком-нибудь алькове), к которому никому не позволялось приближаться, кроме жрецов. Этого мало. Божество, под влиянием изобретательного жречества, стало появляться, в мрачном святилище, в блестящей одежде и с лучезарными венцами, освещать ослепительным светом весь храм и тем самым поражать изумлением невежественную толпу; оно стало производить громоподобные раскаты, разливавшиеся по всем углам храма, и приводило в трепет благоговейных поклонников; наконец, оно производило землетрясение во храме, так что поклонники в трепете невольно падали ниц на землю. Но все это могло быть вызвано многочисленными жертвами, часто кровавыми, на жертвенниках самозагорающихся и самопроизвольно движущихся, и после долгих воскурений фимиама. Под влиянием дыма фимиамного, при виде кровавых жертв, при виде горящих жертвенников, религиозная фантазия благоговейной толпы, естественно, возбуждалась с особенным напряжением, которое усиливалось по мере явлений новых и новых чудес, производимых божеством. Опомнившись от сильных потрясений фантазии и чувств, вследствие стольких разнообразных чудес, народ уходил из капища с полным убеждением в божественности истукана и в божественном могуществе его. Как же не исполнять после всего этого его велений, которые он произносил во время грома и молнии, которые приводили в трепет толпу? Но в то же время народ убежден был, что виновниками этих чудес были жрецы, хотя, как невежественный, не понимал, каким образом жрецы побуждали богов к совершению чудес. Он рассуждал очень просто. «Жертвы и молитвы жрецов, угодивших божеству своей жизнью, заставляют божество являть свое могущество грешному человечеству. Понятно, что после этого жрецов необходимо было уважать, как людей святых и близких к божеству, которое легко могло наказать непокорных жрецам». На самом же деле жертвы нисколько не могли побудить статую производить рассказанных нами чудес: все они производились жрецами, изобретавшими самые разнообразные средства для своего возвышения.
Таким образом, религия в руках жрецов приняла желаемую ими форму. Подчиняя себе общество, жрецы в тоже время подчинили себе и божество, принявшее в их руках особенный характер. Божество близко только к жрецу и грозно к остальному люду, между которым и божеством неизмеримая бездна расстояния. Так далеко поставить божество от общества было необходимо для жрецов, которые имели в виду при этом господство над обществом. Понятно, что такая религия, где действует не святая любовь и утешение, а своекорыстие и властолюбие людей, не могла приносить отрады человеку. Руководясь личными, самолюбивыми и своекорыстными целями и подчинив себе божество, жрецы торговали религией, которая была тяжелым бременем, гнетущим человека.
Как бы то впрочем ни было, жрецы, для достижения своих властолюбивых замыслов, из религии сделали для себя науку, вполне пригодную для жрецов и положительно вредную для народа.
Сдав на руки жрецов религию, народы язычества передавали им и науку, которая, как и религия, сделалась промыслом для жрецов. Для диких и потом несколько оцивилизовавшихся народов были непонятны явления природы, их окружавшей. Во всех естественных явлениях они видели сверхъестественное, чудесное. Жрецы взяли на себя труд объяснять это непонятное народу, и этим самым опять возвышались над народом. Результатом стремлений жрецов объяснять для народа непонятные явления природы были те научные сведения по естественным наукам, о которых мы говорили и которые для невежественной массы казались магией, волшебством, сообщением божества, господством над подземными духами, силами природы и стихиями. Таким образом, жрецы для науки сделали очень много, но более всего сделали пользы для себя; напротив, для народа, который призвал их быть служителями божеству и посредниками между божеством и народом, и избрал их своими наставниками, они принесли положительный вред. Они торговали самым дорогим для человека, — его религиозным чувством и, пользуясь дарами, приносимыми им народом, держали намеренно его в невежестве.
IV О КОЛДОВСТВЕ
Слово ведовство, ведство, происшедшее от ведать и означающее знание, опытность в чем-нибудь, в средние века (да и теперь в простонародье) было синонимом колдовства и волшебства. Искусники, прославившиеся в ведстве, называлось ведунами, знахарями, — женщины — ведьмами, знахарками, как будто всякое знание и мудрость, все непонятное для необразованных, должно было происходить от диавола! Ведьм и колдунов везде было очень много. К нам перешли они со времен идолопоклонства и язычества, когда предки наши в числе своих божеств считали Бессмертного Кощея, Болотного волхва, Перуна и Бабу-Ягу — эту прародительницу всех ведьм, которая едет на ступе, по воздуху метлой погоняет, помелом след заметает. Заметьте это — ступу, метлу, помело — необходимые принадлежности простой деревенской жизни, и это заметание следа в воздухе, как будто бы на песке — какое топорное изобретение, какой грубый знак невежества! Верили, как в древности, так и в средние века, что ведьмы, намазавшись известными им мазями и перекувырнувшись через 12 ножей, оборачиваются во всяких зверей и птиц, могут посредством отравы оборачивать людей в волков, свиней, птиц и т. п. Верили, что ведьмы и колдуны повелевают ветрами, производят ветры, бури, молнию, дождь и град, что они заколдовывают поля и скот, так что первые лишаются плодородия (в Белоруссии завитки или завивки лишают поля плодородия и пр.), а последний сохнет и издыхает; что они посредством чар могут лишить человека жизни и проч. и проч. и проч. Словом все, что есть злого в мире, — все это могут совершать колдуны, знахари, ведьмы, знахарки.
ГЛАВА XXII
О шабашах
Нигде так наглядно и ясно не выражалось могущество нечисто й силы, как в рассказах о шабашах, на которых будто бы сам сатана принимает клятвенные заверения от всех, которые предались ему духом и телом, т. е. всем существом своим. На шабашах, по словам колдунов и ведьм, демон является во всем своем величии и силе; он является с гордым, презрительным видом, со страшным и мрачным лицом, в странном наряде, всегда является с печальной и мрачной церемонией, и притом всегда является в отдаленных, уединенных местах — лесах, пустынях и т. п. Князь тьмы принимает поклоненья от преданных ему с гордостью и презрением. На обеде кушанья всегда безвкусны и совершенно непитательны; пляска происходила без всякого порядка, искусства и приличия.
Описанием шабаша хотят подтвердить действительность того, что существовало только в расстроенном воображении колдунов и ведьм, которые воображали, будто они верхом на метле или коле свободно переносились по воздуху туда, где предназначалось празднование шабаша.
[309] «Всемир. Истор.», кн. I, стр. 108 (пер. Игнатовича).
[310] «Где звучит волшебными струнами Мемнонова половина».
[311] Вебер, I кн., стр. 116.
[312] Ibidem.
[313] Храм в Карнаке был так велик, что собственно город Карнак занимал только часть пространства, занимаемого храмом. Первоначально незначительное святилище Амуна мало-помалу расширялось пристройкой новых храмов, залов, дворов с колоннами, сооружением статуй и обелисков, пока не достигло громадной величины, от которой Карнак и называется «храмовым городом».
[314] Церков. Истор. Феодорита, Епископа Кирского. СПб., 1852. Гл. 22, стр. 349–350.
[315] Strabo, cap. VI.
[316] Plin., Hist. natur. XXXVI, 13.
[317] Diodor. Sicul., I, 66.
[318] Histor. natur. XXXVI, 13.
[319] Diodor. Sicul., I.
[320] Herod., II, 36.
[321] «Тысяча и одна ночь», ночь 507.
[322] Stuhr, Die Religions-Systeme der heidnischen Volker des Orients, I Th.
[323] Церковн. Ист. Феодорита, гл. 22, стр. 349.
[324] Schmidt, De sacrif. et sac.Aegypt, p. 82.
[325] «Всемир. Истор.» Вебера, кн. I, стр. 265 (пер. Игнатовича).
[326] Polier, Mythologie des Indous.
[327] Herodot., VII, 194.
[328] Polier, Mythologie des Indous.
[329] Herod., II, 141.
[330] Montesquieu, Esprit des Louis XXIV, 14.