И я с тоской увидела, что мы преодолели лишь первую ступеньку громадной лестницы.
Позади остался Шестой Угол Чрева Мира.
А впереди были горы. И они были куда выше и круче той, на которую мы с таким трудом поднялись…
С северной стороны склон оказался значительно положе. Он почти до вершины был покрыт стелющимся по земле мохнатолапым стланником. По склону мы быстро спустились в долину между двумя хребтами. Находилась она примерно на той же высоте, что и родник, у которого мы останавливались днём. Только что с другой стороны горы.
По дну долинки бежала горная речка, около которой мы и заночевали.
Ряха наломал пушистых веток стланника, сделал из них подобие подстилки и с тревогой спросил:
— Ты ночью сильно брыкаешься?
— А я знаю? — удивилась я. — Это Янтарного надо спрашивать.
Рядом с подстилкой Ряха соорудил ночной костер из смолистых корявых стволов и сказал:
— Так и быть, я с краю.
Это означало, что мне он уступает место около костра.
— Эх, как бы шкура сейчас пригодилась, — вздохнула я. — Помнишь, которую ты мне в Хвосте Коровы сосватал?
— Еще бы, — отозвался Ряха. — Мировая ведь была шкура, я плохого не посоветую. Где она?
— Дома осталась. Кто же знал…
Я забралась на ветки к Ряхе под могучий бок и отключилась, даже не успев додумать мысль о том, что на таком неровном и жестком ложе нипочём не усну.
Ночью было холодно, но всё-таки Ряха с одной стороны и костёр с другой здорово помогали.
Снов я не видела. И ноги ныли.
На следующий день был подъем на следующую гору. И спуск. И так до бесконечности день за днём.
Как мрачно предсказывал Ряха, еда кончилась на четвёртый день, а мы были ещё только в самой сердцевине горного пояса.
Но даже не это было печально: Ряха, похоже, простыл во время ночёвок. Костры не спасали, — да и с топливом здесь было плохо, мы были на такой высоте, где почти не осталось ни деревьев, ни кустов.
Он не обращал внимания на появившуюся боль в груди, но останавливаться мы стали чаще, чем раньше, и теперь не из-за меня, а из-за него.
На привалах мы хлебали горячую воду из чайника и подъедали крошки, оставшиеся на дне мешка.
Впереди уже замаячил хребет, венчавший эту гигантскую горную лестницу, и внушавший невольное почтение своими размерами. Он был не костистый, как окружающие его гряды, но какой-то округлый, ещё более громадный в своей обманчивой округлости.
— Его перевалить — и всё, пойдет спуск на равнину, — показал Ряха.
— Тогда пошли, — вздохнула я.
Перед последним хребтом расстилалось безжизненное плато, которое нам надо было ещё миновать.
А мы уже не шли, мы медленно брели.
И солнце не грело как раньше, холодно теперь было и днём, и ночью. Я не смотрела по сторонам, тупо шагала за Ряхой, безразлично глядя перед собой и машинально переставляя ноги. Камни были у меня перед глазами, камни были у меня в голове.
Мы перебрели через каменистое плато, не встретив ни ручья. Посидели у подножья гиганта, пытаясь хоть немного прогнать вцепившуюся в тело усталость, и в который раз полезли на склон. Он оказался никаким не округлым, таким же зубастым и шипастым, как и все те, что мы прошли — просто его громадные размеры сглаживали выпирающие из шкуры скалы.
И снова камни, камни, камни, камни, камни…