Солнце начинало припекать не на шутку.
— Камни скоро раскалятся, как угли, — заметил он нерадостно. — Такие дела. Идти надо.
— Ну так пошли, — отозвалась я печально.
Четыре глотка только раззадорили меня. Они, похоже, впитались где-то в районе гортани, так и не попав в желудок. Ныла поясница и болели стёртые о седло места. Вставать совсем не хотелось.
Съев пирог и запив его парой глотков воды, Ряха стал наматывать портянки.
— Вот что… — сказал он, помявшись. — Двадцать Вторая, извини, но я сейчас могу идти, только ругаясь. А то не дойду. Ты не слушай, ладно?
— Ладно, — улыбнулась я сухими губами.
И мы снова побрели к горам.
Ряха стёр ноги сильно, потому что таких загогулистых оборотов речи я в жизни не слышала.
Мы шли и шли, и солнце било по голове. Камни плыли перед глазами, двоились. Горячий воздух над ними густел, превращался в призрачную дымку, которая колыхалась, приплясывала, словно дразнила. Дымка уплотнялась, становилась маревом.
«И это утром… — думала я сквозь туман в голове. — А что же будет днем?»
— Не вздумай раздеваться! — предупредил Ряха. — Легче не станет, а обгоришь сразу.
Это были единственные приличные слова, произнесенные им до полудня.
Когда тени от камней стали совсем короткими, мы сделали второй привал.
Точнее, второй большой привал, потому что пройти полдня, ни разу не остановившись, боги, может, и могут, — а вот люди никак.
Фляга была почти пустая. Выпили.
Я смотрела на лицо Ряхи, — оно было ярко-малиновое. Мое, наверное, не лучше. Оскалив зубы, Ряха стянул мешок и спрятался от солнца за большой камень. Снова снял сапоги.
Пузырей на его ногах теперь не было. Были раны.
— Ох, ну и дерёт, — пожаловался он, отцепляя флягу и передавая мне. — Пытка. Ещё чуть-чуть, и не смогу я идти… Словно раскалённым железом ступни ласкают. Пей.
Я глотнула и передала ему. Тоже села в тень. Мы молчали, только дышали жадно, словно воздух должен был скоро кончиться, как вода во фляге.
Потом силы ко мне вернулись. Просто сидеть стало скучно. Я покосилась на Ряху, — он полулежал, пристроив голову на мешок и закрыв глаза. Портянки его проветривались, разложенные на слоистой плите — пот, высыхая, образовывал на них белые солевые пятна, кровь — бурые.
Камень, который встал между нами и солнцем, был громадный, высотой с одноэтажный дом, чёрный, в серебристых прожилках. С одного бока не такой отвесный, как с других.
Я поколупала прожилки, выковыривая блёстки. Оказалось, слюда. Встала, обошла камень кругом. По пологому его боку решила забраться наверх.
Это не заняло много времени.
Очутившись наверху, я выпрямилась, блаженно подставляя лицо прохладному ветру, гулявшему над каменной россыпью. Сразу стало лучше. Вот здесь я надышалась по-настоящему. Ветер дул с гор, пах снегом.
С высоты камня я увидела, что до края полей осталось немного, — и мы выйдем к подножию горы, похожей на шлем — такой же лобастой.
— Ряха! — заорала я. — Там трава виднеется. Зелёная. Представляешь?!
— Хвала Медбрату, — пробурчал из-под камня Ряха. — Давно пора. А то у меня уже все крепкие слова в расход вышли.
— Давай мешок понесу, — предложила я, освеженная горным ветром.
— Давай.