— Не боишься меня после вчерашнего? — спросил он первый, только увидев, как я выхожу на полянку, огибая пышный куст шиповника.
Он сидел на поваленном стволе сосны.
— Не знаю, — задумчиво сказала я. — Наверное, нет, раз пришла.
— Я тебе так скажу, Двадцать Вторая, — посмотрел на меня исподлобья Ряха. — Есть вещи, которые выглядят ужасными, но которые надо делать, потому что если попуститься, будет в сто раз хуже.
— Я знаю, Ряха, — покивала головой я. — Всё-то я знаю, да только паршиво как-то… Как ты выйдешь завтра на бой?
— А что, в первый раз что ли? — усмехнулся Ряха. — Бой своим чередом, пожар — своим. Не смешивай.
— Я так не умею, — вздохнула я. — У меня всё в одну кучу.
Я присела рядом с Ряхой на ствол, и мы оба уставились на куст шиповника. На шиповнике уже распустились цветы, большие, нежно-розовые, они, словно бабочки, сидели на усеянных колючками ветках.
— Письмо написал, — сказал Ряха, глядя на куст так, словно он шиповника никогда в жизни не видел. — Передай, ага?
Он вынул из-за пояса скатанный трубочкой и плотно обмотанный кожаным шнурком лист бумаги.
— Ага, — кивнула я, принимая лист.
И мы снова застыли, разглядывая куст. На цветы садились толстые шмели. Такие же мохнатые, как и его колючие ветки. Только у шмелей колючки не кололись.
— Двадцать Вторая, — сказал Ряха, не отрывая взгляд от цветов.
— Что? — спросила я.
— Двадцать Вторая, сделай меня королём.
Я вздрогнула и, с усилием оторвав взгляд от шиповника, перевела его на Ряху.
Ряха был серьёзен и даже печален.
— Рях, ты чего? — забормотала я растерянно. — С ума сошёл?
— Нет, я в уме, — мотнул головой Ряха, продолжая неотрывно смотреть на шиповник. — Сделай, а? Я знаю, ты можешь…
— Зачем тебе это, Ряха? — ошарашенно пробормотала я. — Ты и так тут почти король, кого хочешь — любишь, кого хочешь — караешь. Ты же сам можешь им стать, без меня?
— Да, — скромно подтвердил Ряха. — Я могу. Я знаю. Но мне надо, чтобы кто-то мне сказал: «Ряха, будь королем». Тогда я буду шевелиться. А так лень. Самому-то мне особо не надо, мороки больно много. Но, может, тогда она согласится…
Вот тут я оживилась, стряхнула оцепенение, навеянное не то солнечным весенним днем, не то разрядкой после вчерашних событий, и подумала, что, похоже, эта самая «она» мне прекрасно известна и с ней мы прожили бок о бок большую часть моей жизни.
— Ряха, ну зачем она тебе? — принялась я охаивать собственную сестру. — Она же вредная, знаешь, какая противная!
— Много ты понимаешь! — прогудел Ряха. И добавил мечтательно, — та-а-акая душевная женщина…
Если учесть, что эту душевную женщину он видел от силы три раза вблизи, а общался с ней и того меньше, то было даже интересно, из чего он сделал столь серьёзные выводы.
— Ряха, она посуду мыть — терпеть не может! Всегда меня заставляет, — продолжала стращать я.
— Велика беда! Сам помою, — не испугался даже такого ужаса Ряха.
Глаза у него заблестели, видимо этот разговор ему очень нравился.
— Ряха, она тебя образованностью изведет. Будет придираться, что ты, к примеру, комментарии к поэзии Седого Горностая не читал.
Ряхе было море по колено.