Дипломатия в годы войны (1941–1945): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Новый президент США Трумэн, известный своим позорным заявлением о желательности взаимного истребления СССР и Германии, сделанным в начале войны, показал себя с первых же дней своего президентства противником советско-американского сотрудничества. 23 апреля он созвал специальное совещание в Белом доме по вопросу о политике США в отношении Советского Союза. На этом совещании присутствовали руководящие деятели Вашингтона: государственный секретарь Стеттиниус, военный министр Стимсон, военно-морской министр Форрестол, адмиралы Кинг, Леги, генералы Маршалл, Дин, посол Гарриман, ответственные сотрудники госдепартамента Болен и Дан.

Новый президент запросил мнение собравшихся о перспективах советско-американских отношений в свете расхождений по ряду вопросов международной политики между правительствами СССР и США (в частности, по польскому вопросу). Военный министр Стимсон заявил, что он сожалеет о расхождении и считает, что следует воздержаться от открытого разрыва. Он сказал, что «русские вполне честно выполняли свои военные обязательства» и «что ему неприятно, что расхождения по польскому вопросу явились причиной бреши, образовавшейся в отношениях между двумя странами»[735]. Иной характер носило выступление Форрестол а, который, спекулируя на частных разногласиях в советско-американских отношениях, высказывался в пользу пересмотра американской политики в отношении Советского Союза. Гарриман поддержал Форрестола, а Леги высказался в духе Стимсона. В заключение совещания выступил Трумэн, который заявил о своей решимости занять «твердую позицию» в отношении СССР. Он намекнул даже на то, что готов пойти на отказ от ялтинских соглашений.

Антисоветские тенденции стали усиливаться и среди правящих кругов Англии. Здесь главным глашатаем «жесткого курса» в отношении Советского Союза стал выступать Черчилль. Чем более Черчилль убеждался в несбыточности своих надежд на ослабление Советского Союза в результате войны, чем явственнее становилась перспектива окончательной победы Советского государства над фашистскими агрессорами, тем большее беспокойство проявлял британский премьер по поводу характера будущих советско-англо-американских отношений. «Уничтожение военной мощи Германии повлекло за собой коренное изменение отношений между коммунистической Россией и западными державами», мрачно вспоминает Черчилль в своих мемуарах.

Черчилль решил «по-новому» оценить международную обстановку и определить «практические вопросы стратегии и политики», которыми, по его мнению, следовало руководствоваться Англии и США. Вот эти «новые» принципы, изобилующие клеветническими выпадами против Советского Союза:

«Во-первых, Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира; во-вторых, надо немедленно создать новый фронт против ее стремительного продвижения; в-третьих, этот фронт в Европе должен уходить как можно дальше на восток; в-четвертых, главная и подлинная цель англо-американских армий – Берлин; в-пятых, освобождение Чехословакии и вступление американских войск в Прагу имеют важнейшее значение; в-шестых, Вена, и по существу вся Австрия, должна управляться западными державами, по крайней мере на равной основе с русскими Советами; в-седьмых, необходимо обуздать агрессивные претензии маршала Тито в отношении Италии.

Наконец, – и это главное – урегулирование между Западом и Востоком по всем основным вопросам, касающимся Европы, должно быть достигнуто до того, как армии демократий уйдут или западные союзники уступят какую-либо часть германской территории, которую они завоевали, или, как об этом вскоре можно будет писать, освободили от тоталитарной тирании»[736].

Комментарии этой «новой» программы, от которой за многие километры разит старым антисоветским душком, совершенно излишни. Беря на вооружение эту программу, Черчилль всячески навязывал ее и президенту Рузвельту. Более трезво оценивавший значение советско-англо-американского сотрудничества, Рузвельт проявлял большую сдержанность в отношении позиции Черчилля. Это нашло свое отражение на одном из заседаний американского правительства, состоявшемся 16 марта 1944 г. «Президент обратил внимание, – писал присутствовавший на этом заседании заместитель военно-морского министра США Г: Струве-Хенсел, – на значительные трудности в отношениях с британцами. В полушутливом тоне он сказал, что британцы вполне намереваются втянуть Соединенные Штаты в войну с Россией, и если следовать британской программе, то, по его мнению, постепенно придешь к этому»[737].

Такая позиция Рузвельта вызывала явное недовольство Черчилля. «Политическое руководство (Соединенных Штатов. – В.И.) отсутствовало как раз в тот период, – пишет Черчилль об этом в своих мемуарах, – когда оно было более всего необходимо. Выступая на арене как победитель, как вершитель судеб человечества, Соединенные Штаты не имели ясных и последовательных целей». Черчилль скорбел по поводу того, что ему не удавалось предпринять какую-либо энергичную антисоветскую англо-американскую демонстрацию. Когда же после смерти Рузвельта к власти пришел новый президент и Черчилль узнал о решимости Трумэна занять «твердую позицию» в отношении Советского Союза, радость премьера не знала предела. Получив известие об упомянутом выше совещании американских руководителей, Черчилль высказал солидарность с принятыми решениями, заявив, что будущие отношения с СССР могут «основываться только на признании русскими англо-американской силы». «Я с удовольствием отмечаю, – писал он, – что новый президент не позволит Советам запугать себя»[738].

Особое значение придавали Черчилль и его единомышленники в Вашингтоне тому, чтобы англо-американские войска первыми вошли в Берлин и в ряд других европейских столиц. Английский премьер проинструктировал командующего британскими войсками в Европе Монтгомери, чтобы последний строго придерживался этой линии. Во исполнение указанных инструкций, после того как англо-американские войска успешно форсировали Рейн, Монтгомери в беседе с Эйзенхауэром усиленно подчеркивал необходимость выиграть войну не только «стратегически, но и политически». Этим определялся его взгляд на ближайшую стратегическую задачу, которую он связывал с политической необходимостью, – не позволить советским войскам прийти в Вену, Прагу и Берлин раньше западных союзников. «Как только мы перешли через Рейн, – вспоминает в своих мемуарах Монтгомери, – й начал обсуждать с Эйзенхауэром планы дальнейших операций… Я всегда считал Берлин самой главной целью; это был политический центр, и если бы мы сумели прийти туда раньше русских, обстановка в послевоенные годы была бы гораздо благоприятнее для нас». Эйзенхауэр не согласился с точкой зрения Монтгомери. В письме на его имя американский командующий пояснил, что Берлин стал «только географическим центром». «Моя задача, – писал он, – разбить вооруженные силы противника и уничтожить его способность сопротивляться»[739].

На позицию Эйзенхауэра оказало влияние то обстоятельство, что руководители Пентагона считали взятие Берлина весьма дорогостоящей и сложной операцией, проведение которой потребует изменения планов наступления армий США в других направлениях. Американский генерал О. Брэдли, командовавший группой армий, рассказывает о своем разговоре с Эйзенхауэром, в ходе которого Брэдли оценил возможные потери США в случае прорыва от Эльбы к Берлину в 100 тыс. человек. «Слишком дорогая цена за престиж, сказал я, – вспоминает Брэдли, – особенно если учесть, что нам придется отойти и уступить место другим»[740]. Такая же мысль сквозила и в реплике Эйзенхауэра Монтгомери: «Если у меня появится возможность захватить Берлин дешевой ценой, я сделаю это»[741].

Исходя из этих соображений, Эйзенхауэр наметил основное направление против гитлеровцев от Касселя на Дрезден. Преимущества этой военной операции были предварительно тщательно изучены Эйзенхауэром и его штабом. Следует отметить, что путь от Касселя на Дрезден проходил там, где расстояние между западным и восточным фронтами было наименьшим. В случае успеха этой операции все коммуникации противника между Берлином и югом страны были бы перерезаны.

Выработав дальнейшие планы военных действий союзных войск, Эйзенхауэр сообщил о них главе Советского правительства. «Я считаю весьма важным для принятия мною окончательного решения, – писал он, – возможно теснее согласовать мои планы с Вашими, как в отношении направления основных усилий, так и в отношении сроков». Советское правительство одобрило предложенный Эйзенхауэром план, который разрезал Германию на две части и давал возможность силам западных союзников соединиться с Красной Армией. В своем ответе Эйзенхауэру глава Советского правительства выражал согласие с тем, чтобы советские и американские войска сошлись в районе Эрфурт – Лейпциг – Дрезден и чтобы было образовано «второе дополнительное кольцо» в районе Вена – Линц – Регенсбург»[742]

План Эйзенхауэра и факт его непосредственного обращения к главе Советского правительства вызвали бурю возмущения в Лондоне. Намерение нанести главный удар через Кассель на Дрезден привело к замешательству английских начальников штабов. «Нам приходится сомневаться в том, – писали они своим коллегам в Вашингтон, – что Эйзенхауэр в достаточной мере учел остальные еще более важные соображения, чем простой разгром основных сил противника в Германии»[743]. Переписка союзного командующего с главой Советского правительства рассматривалась как грубая ошибка. Недовольство планами и инициативой Эйзенхауэра высказал и Черчилль.

Хотя американское высшее военное руководство и заступилось за своего командующего, тем не менее его пришлось предупредить, чтобы он непосредственно не сносился с главой Советского правительства. Кроме того, в результате разразившейся в верхах бури Эйзенхауэр высказал готовность внести в свои планы соответствующие изменения. «Я полностью сознаю, – писал он Маршаллу 7 апреля, – что война преследует политические цели, и если бы объединенный комитет начальников штабов решил, что взятие Берлина войсками западных союзников имеет большее значение, чем чисто военные соображения на этом театре, то я с готовностью внес бы необходимые изменения в свои планы»[744].

События, однако, опередили намерения англо-американских стратегов.

Гитлеровцы хватаются за соломинку

Весной 1945 года тиски, в которых находилась фашистская Германия, неотвратимо сжимались. Войска антигитлеровской коалиции наступали с востока, запада и юга. Советские армии 1-го и 2-го Белорусского фронтов в марте 1945 года дошли до Балтийского моря и вступили в Восточную Померанию, которая вскоре вся оказалась в руках советских войск. В конце марта 1945 года Красная Армия повела бои против противника на австрийской территории и уже 13 апреля заняла столицу Австрии – Вену. Несколькими днями ранее, 9 апреля 1945 г., войска 3-го Белорусского фронта штурмом овладели главным городом Восточной Пруссии – Кенигсбергом.

Наступление советских войск вынудило германское командование бросить свои резервы на восточный фронт, что, несомненно, благоприятствовало успешным наступательным операциям англо-американских войск на юге и западе.

Резкое ухудшение военного положения Германии усилило разброд в ее правящей верхушке. Отдельные группы фашистских главарей пытались предотвратить приближающуюся катастрофу, возлагая главные надежды на возможность вооруженного столкновения между Советским Союзом и западными державами в самое ближайшее время. При этом считалось, что Германия может и должна стать «естественным союзником» западных держав в войне против СССР и что следует использовать все трудности и расхождения, имевшиеся в советско-англо-американских отношениях.

Сам Гитлер стремился спровоцировать конфликт внутри антифашистской коалиции, о чем, в частности, свидетельствует выдержка из его разговора с Герингом и Йодлем о политических последствиях побед Красной Армии, состоявшегося в конце января 1945 года. «На вопрос Гитлера, – говорится в записи этого разговора, – «думаете ли вы, что англичане действительно полны энтузиазма по поводу русских дел?», Йодль ответил: «Нет, конечно нет. Их планы совершенно различны. Только лишь спустя некоторое время это станет совершенно очевидным». …Исходя из предположения, что известие о создании «русскими национального правительства Германии» вызовет панику среди англичан, Гитлер распорядился, чтобы англичанам «попал бы в руки документ о том, что русские организуют 200 тыс. наших людей (немцев. – В.И.), руководимых офицерами и полностью зараженных коммунизмом, которые вступят в Германию… Это произведет на них впечатление, как будто кто-то воткнул в них иголку»[745].

Если в первые годы войны расчеты Гитлера на развал антифашистской коалиции были построены главным образом на традиционной антисоветской политике западных держав, то теперь эти надежды фашистов усилились в связи с намечавшимися расхождениями между СССР, с одной стороны, и западными державами – с другой, по вопросам послевоенного устройства мира. 12 декабря 1944 г., выступая перед командирами дивизий, Гитлер характеризовал антифашистскую коалицию следующим образом: «В мировой истории нигде ранее не существовало коалиций, которые, как наш противник, состояли бы из столь неоднородных элементов с полностью взаимоисключающими целями. В лице наших противников мы имеем перед собой крайние противоположности, которые вообще мыслимы сегодня на земле: с одной стороны, ультракапиталистические государства и, с другой – ультрамарксистские…». Далее Гитлер с удовлетворением констатировал наличие противоречий в антигитлеровской коалиции и делал следующий вывод: «Если к тому же нанести несколько тяжелых ударов, то в любой момент может случиться, что этот искусственно сохраняющийся единый фронт внезапно рухнет под громовые раскаты»[746].

Пытаясь использовать имеющиеся внутри советско-англо-американской коалиции расхождения, Риббентроп не случайно одной из главных тем своего разговора с представителем шведского Красного Креста графом Бернадоттом, членом шведской королевской семьи, имевшим влиятельные связи в Англии, избрал «угрозу большевизма». Этот разговор, состоявшийся в феврале 1945 года в Берлине, весьма показателен с точки зрения степени деградации дипломатического ведомства гитлеровской Германии и его шефа. В течение часа с лишним Риббентроп пыжился перед своим собеседником, силясь внушить ему убеждение в важности и влиятельности его собственной персоны в руководстве нацистским государством. Рассуждения Риббентропа об историческом значении национал-социализма, о международном положении и т. д. свидетельствовали лишь о полной оторванности от реальной жизни гитлеровского дипломата. «Сидя с ним (Риббентропом. – В.И.) в его кабинете в министерстве иностранных дел, – вспоминает Бернадотт, – и слушая его скучную речь, которая напоминала мне чем-то испорченную граммофонную пластинку, я понимал, что передо мной сидел человек умственно истощенный…»[747].

Примерно к этому периоду, к концу 1944 – началу 1945 года, относится инициатива Риббентропа выяснить возможности заключения сепаратного мира с западными державами через германских представителей в Испании, Швеции и Швейцарии. Гитлер дал свое согласие на этот зондаж, хотя не скрывал своего скептического отношения к нему. «Ничего из этого не выйдет, – говорил он Риббентропу, – но если вы этого очень хотите, то можете сделать попытку».

Вскоре из германского посольства в Мадриде была получена телеграмма. «Условием каких бы то ни было переговоров о мире, – говорилось в ней, – является то, чтобы фюрер ограничил себя функциями главы государства и передал руководство правительством господину X.». «Это означает, – заключил, читая телеграмму, Риббентроп, – что и я должен буду отойти от власти. Об этом не может быть и речи»[748].

Так как ответы на мирный зондаж из других европейских столиц задерживались, было решено для ускорения дела направить в Стокгольм со специальной миссией советника Гитлера по английским делам Ф. Гессе. По распоряжению начальства Гессе подготовил меморандум об условиях сепаратного мира с западными державами. Основная идея меморандума состояла в прекращении военных операций на западном фронте и переброске всех германских армий на Восток для преграждения «большевистского потопа»[749]. Гитлер одобрил меморандум. Гессе отбыл в Стокгольм 17 февраля 1945 г. По прибытии в Швецию он установил контакт со шведскими банкирами братьями Валленбергами, которые пользовались репутацией посредников между Англией и Швецией и близких людей Черчилля и Рузвельта, с деятелями международного сионистского движения Шторхом и Олесеном, со шведским политическим деятелем Алланом Фогтом и др.

В беседах с Шторхом и Олесеном Гессе, имевший соответствующие заверения Гиммлера и Кальтенбруннера, заявил, что руководители Германии готовы немедленно прекратить истребление евреев. Собеседники Гессе с большим удовлетворением приняли его предложение. Что касается сепаратного мира с западными державами, то Ивар Олесен – «правая рука Рузвельта по еврейскому вопросу» – вполне допускал такую возможность. В особняке Фогта Гессе встретился с неким Паулем, бывшим социал-демократическим депутатом в Судетской области. Пауль находился в личном контакте с видным лейбористским деятелем и членом английского правительства Бевином и собирался сообщить последнему о результатах переговоров.

Миссия Гессе не имела успеха. То, чего не удалось осуществить Гессе – капитуляции Германии перед Западом по, так сказать, дипломатическим каналам, стали, по указанию германской верхушки, добиваться отдельные командующие германскими войсками. Но и они не преуспели в этом деле.

В середине марта в беседе с министром вооружений Шпеером Гитлер утверждал, что немецкий народ показал себя в войне «слишком слабым» и что более сильному народу Востока принадлежит будущее[750]. 19 марта он издал приказ «Нерон», в соответствии с которым предусматривалось уничтожение практически всех важнейших экономических, транспортных и других центров Германии, с тем чтобы они не попали в руки противника.

Кончина президента Рузвельта вызвала среди нацистов новые надежды. Укрывшемуся в подвале своей имперской канцелярии Гитлеру это событие показалось ниспосланным свыше знаком того, что Германия будет спасена. Клика Гитлера полагала, что военный конфликт внутри антифашистской коалиции теперь, после смерти Рузвельта – сторонника сотрудничества с СССР, неминуем. «Рузвельт войдет в историю, – злобно вещало германское радио, – как президент, который в итоге сумел усилить мощь своего самого большого противника – большевистского Советского Союза»[751]. Рассказывают, что Геббельс после разговора с Гитлером по поводу кончины президента с радостью объявил своим сотрудникам: «Это подобно смерти царицы в Семилетней войне»[25].

Спеша воспользоваться «ниспосланным свыше» шансом, нацисты сделали последнюю попытку сговориться с западными державами. При этом ближайшие сподвижники Гитлера решили спасти свою шкуру за счет фюрера. Все нацистские вожаки сходились на том, что сам Гитлер является препятствием, которое любыми средствами надо убрать с дороги. Так, 23 апреля Геринг, находившийся на юге Германии, направил Гитлеру телеграмму, в которой требовал отставки последнего и передачи ему, Герингу, всей полноты власти главы государства и главнокомандующего. Он уведомлял Гитлера, что будет ждать ответа до 22 часов того же дня. На следующий день, 24 апреля, Геринг намеревался вылететь в ставку Эйзенхауэра и в личной беседе с ним договориться о прекращении военных действий на Западе. Он поручил одному из своих ближайших сотрудников, начальнику штаба военно-воздушных сил генералу Келлеру, составить проект обращения к армии и народу, дав ему следующую установку: «При чтении этого документа русским должно казаться, что мы хотим по-прежнему вести борьбу против Запада и Востока; американцы и англичане должны в нем прочесть, что мы не намерены вести войну на Западе, а будем вести ее против Советов. Солдаты должны из него понять, что война продолжается, но что в то же время близится ее конец, благоприятный для нас»[752]. Ответным действием со стороны Гитлера был приказ об исключении из партии и аресте Геринга и многих его приближенных.