Южное открытие, произведенное летающим человеком, или Французский Дедал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сюжет романа построен на истории любви разночинца, деревенского жителя Викторина, к дочери своего сеньора. Несмотря на препятствия, Викторин достигает цели, опрокидывая при помощи своего таланта все социальные перегородки. Весь роман Викторина и Кристины задуман, таким образом, для доказательства того, „сколь бессмысленны мнимые различия в званиях“, да и вся деятельность талантливого разночинца имеет целью показать, что „благородное происхождение не дает достоинства и ума“.

К любовному роману Викторина и Кристины присоединяется еще второй элемент, не имеющий непосредственного отношения к собственно утопии, — фантазирование автора на естественно-исторические темы. Сюда относится описание многочисленных островов, населенных различного рода людьми-животными, занимающее почти всю вторую часть произведения и в настоящем издании опущенное.

Но наряду с этими двумя элементами мы находим в „Южном открытии“ и описание ряда новых общественных порядков, что именно и придает этому произведению характер утопии. Наряду с идеальной общиной, организуемой Викторином на Неприступной горе, и эгалитаристическим строем на острове Кристины подробно описывается коммунистическое государство мегапатагонцев. Коммунистический идеал Ретифа беден оригинальными чертами (оригинальной и интересной является у него, по существу, лишь идея о желательности перемены работы) и воспроизводит столь свойственные коммунистическим течениям эпохи тенденции грубой уравнительности. При всем том, конечно, в утопии Ретифа все же нашли отражение его индивидуальные воззрения и даже субъективные свойства. Так, отражением консервативных крестьянских воззрений автора является, например, вводимый им в его коммунистическом обществе патриархальный строй со строгой возрастной иерархией, а также требование субординации женщин, требование, с упорством защищавшееся им во всех его произведениях, вопреки передовым взглядам эпохи[19]. А такие характерные черты его утопии, как систему половых отношений с кратковременными браками, с женскими „troupes galantes“, соревнованием женщин в делах привлечения мужчин и т. п., можно понять, лишь припомнив беспутную жизнь самого „месьё Никола́“.

Основное значение утопии Ретифа заключается, однако, не в изображении идеальных общественных порядков. Интерес этой утопии состоит в том, что в ней описывается переходный общественный строй, устанавливаемый Викторином в его владениях ввиду невозможности немедленного введения всех совершенных „обычаев“ мегапатагонцев. Отличительной чертой этих переходных общественных порядков является обобществление собственности (в противоположность царившему раньше на острове Кристины равенству имуществ), при сохранении денежного хозяйства, категории личного дохода, денежной заработной платы. Граждане продолжают заниматься каждый своей прежней работой, получая от общины за продукт своего труда вознаграждение соответственно величине своей семьи. Таким образом, в противоположность обществу мегапатагонцев о их обобществленным бытом и общественными трапезами, во владениях Викторина распределение продолжает временно происходить при посредстве денег, с фиксацией личного дохода отдельного гражданина.

Самый факт описания переходных общественных порядков, необходимых, по мнению Ретифа, для достижения полного коммунистического равенства, представляет, несомненно, определенный интерес для истории социалистических идей. Предшествующие Ретифу коммунистические мыслители, даже такие крупные, как, скажем, Мор, Кампанелла, Морелли, в своих утопиях или теоретических трактатах ограничивались непосредственным противопоставлением существующих общественных порядков идеальному общественному строю. Ретиф же так или иначе пытается подойти к вопросу о фазах развития коммунистического общества. Другое дело, что, будучи мелкобуржуазным утопистом, он, естественно, не имел возможности подняться в свою эпоху до сколько-либо серьезной постановки этой проблемы. В частности, подготовительная стадия является, по его мнению, необходимой только с точки зрения неподготовленности „идей“, общественного мнения, к непосредственному введению идеальных общественных порядков.

Подобно большинству утопий, „Южное открытие“ содержит наряду с положительной частью — описанием идеального общественного строя — и часть критическую. Но между этими двумя частями не сохранено даже то чисто внешнее единство, какое обычно существует в других утопиях. Критическая часть утопии Ретифа облечена в форму маленького самостоятельного произведения. Как показывает уже заглавие, критику существующего общественного строя он влагает в уста обезьяны. Причину этого нетрудно отыскать. Вспомним только представление рационалистического XVIII века о „естественном состоянии“, противопоставление первобытного, „естественного“ человека — человеку цивилизованному; вспомним идеи Руссо, влияние которого особенно наглядно проявляется именно в „Южном открытии“. Кому же поэтому, как не „Цезарю из Малакки“, этому первобытному существу, полуобезьяне-получеловеку, подобало подвергнуть критике противные разуму и законам природы социальные порядки цивилизованного общества?

Однако не только в резкой общественной критике состоит интерес этого своеобразного памфлета. Страстно нападая на общественное зло, автор невольно задается вопросом, почему продолжают существовать неразумные и противоестественные порядки. Он прекрасно видит, что их поддерживают богатые, которым они выгодны (несмотря на то, что и сами богачи в его изображении являются невольными жертвами некоторых царящих в обществе предрассудков), что богатые рукоплещут этим порядкам, которые дают им возможность командовать людьми и заставлять тех выполнять все работы. Неудивительно поэтому, что он упрекает в сохранении существующего общественного строя бедняков, пассивно сносящих гнет и лишения. И, в бурном негодовании против социальных несправедливостей, он даже обращается к беднякам с революционным призывом, побуждая их объединиться, поддержать друг друга и поднять руку на своих тиранов, высказывая при этом уверенность, что это не преминет случиться в один прекрасный день. Но и этот призыв относится прежде всего к деревне, так как автор побуждает бедняков захватывать плоды садов, урожай полей. Мы уже видели, что и в других дореволюционных произведениях Ретифа проскальзывает надежда на великую аграрную революцию, которую он ждал и заранее приветствовал, герольдом которой он являлся. Так и в его утопии сквозь самую необузданную фантазию и абстрактные рассуждения бурно прорываются революционные настроения французской деревни конца старого режима, превращая это столь причудливое и, казалось бы, совершенно оторванное от жизни произведение в одно из интересных и знаменательных выражений революционного возбуждения общественных низов накануне великой буржуазной революции.

А. Р. Иоаннисян.

ЮЖНОЕ ОТКРЫТИЕ,

произведенное летающим человеком,

или

ФРАНЦУЗСКИЙ ДЕДАЛ

Весьма философская новелла с приложением Письма Обезьяны{1}

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ноябре 1776 года я сел в дилижанс в Лионе, чтобы вернуться в Париж. В карете нас оказалось восемь человек: бенедиктинец, актер, две актрисы, адвокат, негоциант, человек неопределенного вида и я, не считая одной обезьяны, шести собак, трех больших и двух маленьких попугаев и людей, сидевших на империале. Бенедиктинец был самый завзятый во всей Европе потребитель испанского табаку, кроме того, тонкий гурман и великий знаток по части хорошей еды. Из двух актрис одна, героиня, была столь же развратна, как известная Р**^{2}, на которую она была похожа лицом до такой степени, что я сначала ее даже принял за последнюю, и так же зла, как артистка С***^{3}. Субретка отличалась серьезностью, была меланхолична, умеренна в выражениях и почти так же мила, как прелестная Фанье^{4}. Актер, трагик, был красив, как П—иль^{5}, так же плох на сцене и до того наглый фат, что, пожалуй, мог бы сравниться с ***. Адвокат, которого я узнал, несмотря на то, что он был переодет, был человек известный. Я его почти не уважал и совсем не любил. Его ненавидели и преследовали, и он тоже был кляузником и клеветником. Негоциант был добряк, очень богатый, простоватый, который много пил и ел и еще больше спал, причем храпел за четверых. Табаку он потреблял столько же, сколько бенедиктинец, с которым он и завел беседы на соответствующие темы. Человек неопределенного вида был ни стар, ни молод, ни красив, ни уродлив, ни толст, ни худ, ни высок, ни низок. Он не был, по видимому, ни богатым, ни бедным, ни умным, ни глупым. Говорил он не слишком много, не слишком мало, ел все, со всеми был согласен, и весь его вид показывал, что он не любил, не ненавидел никого на свете. Остаюсь я^{6}. Я — это слишком оригинальная фигура, чтобы не сказать о ней несколько слов. Представьте себе маленького человека, который держится до того неуклюже, что кажется уродливым, а своим печальным, мечтательным видом, головой, втянутой в высокие плечи, неуверенными и неопределенными манерами похож на ацефала из Гвианы[20], который делится своими мыслями с самим собой, как в обществе, и может хохотать, кричать, плакать в то время, как окружающие не могут даже догадаться о причине, и одновременно излишне робок, и излишне груб, любит удовольствия и из гордости отвергает вещи, которые могут их доставить, проповедует терпимость и не выносит самого легкого противоречия, и т. д., и т. д., и т. д. Таков мой портрет без лести. Кое-кто мог бы захотеть подписать под ним фамилию Л-г-э^{7}, но я заявляю, что он — не я.

Прочие существа, заполнявшие карету, несколько превосходили нас. Среди них как раз то животное, которое более всего напоминало нас, т. е. обезьяна, стояло ниже других. Тем не менее это был философ (доказательством этому послужит ее своеобразное письмо, которое помещено в конце этого произведения)^{8}.

Мне вскоре ужасно надоели монах, актер и даже негоциант. Двум актрисам скоро надоел я сам. Таким образом, к концу второго дня мне оставалось только беседовать с лицом неопределенного вида. Благодаря своему характеру он выносил мою беседу столько времени, сколько я хотел. Незаметно мы с ним сблизились. И, поскольку у меня есть несколько хороших качеств, о которых я ничего не сказал, он удостоил меня своей дружбой. Это произошло примерно к вечеру четвертого дня.

— Кто вы такой? — спросил он меня, наконец.

Я ответил на его вопрос, описав портрет, который только что нарисовал.

— Это как раз то, что мне нужно, — сказал он: — меня интересовало вовсе не ваше положение или ваше состояние.

— Меня зовут кум Никола́, — продолжал я. — Я был пастухом, виноградарем, садовником, крестьянином, школьником, монахом-послушником, ремесленником в городе, был женат, рогат, распутен, был мудрым, глупым, умным, невеждой и философом. Теперь я литератор. Я написал много произведений, по большей части очень скверных. Я это сам понял. У меня хватило здравого смысла, чтобы их устыдиться и сказать самому себе, что я их публикую только по необходимости, для того чтобы жить и кормить своих детей и жену; ведь, в конце концов, сам ты можешь быть всем, чем угодно, но дети-то не сами собой появляются на свет и кто-то должен их прокармливать… Самое значительное мое произведение — это „Кум Никола́“, т. е. моя собственная жизнь^{9}. Я подвергаю там анатомическому анализу человеческое сердце и надеюсь, что эта книга, написанная мне в ущерб, станет полезнейшей из книг. Я подвергаю себя в ней безжалостному анализу, жертвуя собой, как новый Курций, для блага себе подобных. Я сочиняю сейчас еще одну книгу, под заглавием „Сова“^{10}, и еще…

Неопределенного вида человек прервал мою речь легкой улыбкой и сказал:

— Вы как раз то, что мне нужно: вы будете моим историографом. Я сообщу вам самые изумительные вещи. Необходимо только будет придать им правдоподобие, потому что этого им как раз недостает. Я говорю по-французски так же, как вы. У меня акцент не больше, чем у вас, и цвет лица ни более светлый, ни более смуглый. И однакоже, мою родину отделяет от вашей весь диаметр земного шара. Я родился в южном полушарии, под 00 градусом широты и 00 градусом долготы, на острове, который называется остров Кристины.

Он замолчал. Я удивленно его разглядывал. И поскольку он продолжал хранить молчание, я заговорил сам, поглощенный разными мыслями.

— Как, — воскликнул я, — возможно ли, что природа так двоится в двух полушариях, и что под одинаковой широтой можно найти не только те же растения и тех же животных, но и одинаковых людей, одинаковые государства и народы, говорящие на одном и том же языке? Ах, если бы это было так, это было бы прекрасное открытие, и ваша история была бы достаточно чудесна и достаточно интересна, чтобы доставить мне состояние и вытащить меня из нищеты, в которой я коснею после отцовского проклятия. Да, вы должны знать, что я был проклят; потому-то я и стал бедняком и рогоносцем^{11}.

Южный человек покачал головой и осведомился, почему я был проклят. Я рассказал ему свою историю, как она изложена в некоторых письмах, которые должны быть опубликованы только после моей смерти^{12}. Он еще раз покачал головой, но ничего не сказал по поводу моего рассказа.

Мы приближались к столице. И поскольку наша беседа носила весьма частный характер, нам из учтивости захотелось, перед расставанием, чтобы у наших спутников не осталось о нас плохого мнения. Мы рассыпались перед ними в комплиментах и похвалах. Нам ответили тем же все, кроме злой актрисы, которая с наслаждением вдыхала фимиам, но сама никому фимиама не курила, считая, что она заслуживает всего, но сама не обязана ничем. Наконец, мы приехали. Первым поднялся бенедиктинец, который отряс свою рясу и заставил каждого из нас, кроме негоцианта, чихнуть раз шесть. Мы расстались столь равнодушно, как будто никогда друг друга не видели. Актер и актрисы остановились на площади Карузель, бенедиктинец — в Сен-Жермен-де-Пре, адвокат — на улице Каландр, негоциант — на улице Бурдонне. Собаки и попугаи последовали, повидимому, за своими госпожами. Что касается меня, то я повел к себе незнакомца, не забыв и его обезьяны, которая мне показалась весьма странным существом.

Как только мы устроились и отдохнули, мы возобновили нашу беседу более непринужденно, чем в лионском дилижансе.

— Я не хочу оставлять вас в заблуждении, — сказал мне южный человек. — Люди антарктического полушария абсолютно отличны от здешних обитателей. В том особом климате все существует раздельно, потому что все осталось таким, каким вышло из рук природы. В Европе, в Азии и даже в Африке живые существа, так сказать, амальгамировались и усовершенствовались, или, по крайней мере, наиболее совершенные уничтожили тех особей своего вида, которые, как им казалось, их стесняли, были уродливы и т. д. Все обстоит иначе в южном полушарии. Там не произошло никакого смешения. Существа, достигшие совершенства лишь наполовину, остались такими же до сих пор, так что один их вид внушает страх; европейцы не преминули бы их уничтожить. Поэтому-то мы и решили скрывать нашу страну. У нас существует закон, гласящий, что иностранцы, которые попадут в нашу страну нормальным путем или в результате кораблекрушения, должны быть там задержаны и лишены возможности когда бы то ни было вернуться к себе. При этом, однако, с ними обращаются так, чтобы у них не оставалось сожаления о родине. Они пользуются всеми правами гражданства и притом не обязаны работать, и лишь их дети полностью подчиняются общему порядку. Кроме того, у нас есть всего один корабль, который к тому же находится в распоряжении государства, а не частных лиц. Он доверен принцам крови, которых невозможно обмануть по причинам, о которых вы скоро узнаете. Я собираюсь рассказать вам нечто, что должно вас удивить.

На этом мы закончили в первый день. Мое любопытство было возбуждено невообразимо, и я с большим нетерпением ожидал следующего дня. Наконец, этот желанный день наступил. После завтрака мы выпили шоколаду, и тогда мой незнакомец сказал мне:

— По происхождению я француз, как и все почти мои соотечественники. Мы живем по ту сторону тропика Козерога, на прекрасном острове, названном нами по имени нашей первой королевы, которая еще жива. Остров находится на том же меридиане, что и Франция; часы дня и ночи у нас совпадают. Я вам сказал, что у нас существует закон, запрещающий всем жителям далекие морские путешествия. Поэтому вы должны понять, что я путешествую с разрешения руководителей моей нации. Из всех людей, которых я до сих пор встречал за те полгода, что я объезжал южные провинции Франции, вы первый, которому я счел возможным открыться, потому что вы, я надеюсь, поможете мне в моих розысках. Целью моего путешествия не являются ни сокровища, ни богатства. Дело идет о чем-то гораздо более важном. Я хотел бы связаться с каким-нибудь первоклассным ученым, выдающимся философом, вроде Жан-Жака Руссо, де-Вольтера или де-Бюффона, и убедить его, чтобы он позволил нашим принцам крови, которые летают при помощи искусственных крыльев и так путешествуют по всему миру, унести себя вместе со мной. Я сегодня же расскажу вам историю мудрого смертного, которому мы обязаны существованием счастливейшего во всем свете правления. Но прежде всего я хотел бы, чтобы вы поставили меня в известность о некоторых вещах, которые я могу не знать. Например, кто из ваших великих людей согласился бы на то, чтобы его перенесли в южные земли?

— Этот вопрос представляет некоторые трудности, — ответил я. — Самыми великими людьми являются де-Вольтер, Руссо, де-Бюффон. Живет здесь еще Франклин, посланник Соединенных штатов Америки, который вполне пригодился бы для вас. Но он, по всей видимости, не откажется от интересов своей страны, чтобы отправиться осчастливить другую. Что касается де-Вольтера, то он слишком стар. Когда он был моложе, вы легко бы его заполучили, но… он, слишком остроумен. Этот прекрасный недостаток едва можно переносить в этой стране, где разрешается безнаказанно обладать любым остроумием; мне представляется, что у вас он бы не акклиматизировался. Де-Бюффон был бы более пригоден. Но он устроился здесь достаточно хорошо, чтобы желать нас покинуть. Остается, значит, Руссо. Я думаю, что мы его легко заполучим. У него есть основания жаловаться на нас, и он охотно нас покинет. Но для того, чтобы его исчезновение не произвело слишком много шума, нужно условиться с ним об этом деле. Он будет объявлен умершим; маркиз де-Жирарден, у которого он пребывает, воздвигнет ему мнимую могилу^{13}, и в тот самый день, когда весть о его внезапной смерти огорчит всю Европу, его на самом деле похитят ваши принцы крови.

Южанин бросился целовать меня от радости. Чтобы не держать долго читателя в неизвестности, скажу в двух словах, что это похищение было самым счастливым образом осуществлено. Об этом знают только двое друзей Жан-Жака Руссо и я. Я буду хранить об этом молчание всю свою жизнь, и эта история будет опубликована только после моей смерти. Тогда потомство узнает, что гробница в Эрменонвилле ничего не содержит.

Затем южанин возобновил свой рассказ и передал мне следующие необыкновенные факты, которые я привожу дословно.

[19] См., например, специальный реформаторский проект, имеющий целью „поставить женщин на их место“ — „Les Gynographes, ou Idées de deux honnêtes — femmes sur un projet de règlement proposé à toute L’Europe pour mettre les Femmes à leur place, et opérer le bonheur des deux sexes“, La Haie 1777.

[20] Люди в Америке, у которых голова помещается в груди.