Южное открытие, произведенное летающим человеком, или Французский Дедал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

РЕТИФ-ДЕ-ЛА-БРЕТОН

Так характеризует Шиллер в своем письме к Гёте от 2 января 1798 г.[1] многотомную автобиографию Ретифа-де-ла-Бретон „Monsieur Nicolas, ou le Cœur humain dévoilé“. Великий немецкий писатель, несомненно, имел основание отмечать реализм описания в автобиографии Ретифа и ставить „Месьё Никола́“ рядом с такими произведениями, как „Жизнеописание“ Бенвенуто Челлини. Действительно, в мировой литературе трудно найти другой автобиографический памятник, более близкий жизнеописанию знаменитого итальянца по своей непосредственности и доходящей порой до цинизма откровенности. Автобиография Ретифа, наряду с некоторыми другими, дошедшими до нас, материалами, и дает возможность, без существенных пробелов, проследить его жизненный путь.

Никола́-Эдм Ретиф[2] родился 23 ноября 1734 г. в нижнебургундской деревне Саси. Его отец принадлежал к зажиточной крестьянской верхушке, к местной сельской буржуазии. Неудивительно поэтому, что детство его любимого младшего сына, первенца от второго брака, протекало счастливо и беззаботно. С пятилетнего возраста он уже посещал школу, познакомившую его, правда, только с латинскими книгами, которые он выучился читать не понимая, и с кнутом, которым сельский учитель не скупился пользоваться для вразумления нерадивых, по его мнению, учеников.

В октябре 1746 г. отец отвез двенадцатилетнего мальчика в Париж и поместил в янсенистском детском пансионе, находившемся под руководством одного из его старших сыновей от первого брака. Долго оставаться в пансионе Никола́, однако, не пришлось. Через год, в результате волны репрессий против янсенизма, его брат оказался принужденным покинуть вместе с ним Париж. Вскоре, с согласия родителей, он поселился с Никола́ в деревне Куржи, в трех километрах от города Оксера, в доме другого старшего брата — сельского кюре. Братья должны были обучать Никола́ латыни, с тем чтобы он мог в дальнейшем поступить в семинарию в Оксере.

За три года, проведенные им в Куржи, мальчик превратился в юношу. Это были годы, когда он испытал свою первую, настоящую юношескую любовь, описанию которой посвящены многие страницы его автобиографии, относящиеся к этому периоду. Это были годы, когда развивающийся юноша, живя в мире грез, строил воздушные замки о своей будущей жизни, женитьбе на любимой девушке и т. п. Но одновременно это были годы серой, скучной и подчас тяжелой жизни под бдительным надзором двух сухих фанатиков янсенистов, стремившихся подавить в юноше не только всю жизнерадостность, все свойственные его возрасту стремления, но и жажду знания и всякое проявление его природных способностей. Неудивительно, что это приводило к постоянным конфликтам между братьями, а после того, как в руки его менторов попала написанная им поэма фривольного содержания, положение Никола́ в Куржи стало совершенно невыносимым, так что отец, в конце концов, принужден был забрать его к себе домой в Саси.

Крушение планов, связанных с духовной карьерой младшего сына, заставило богатого крестьянина искать других путей, чтобы вывести его в люди. С этой целью в следующем, 1751 г. он определил его учеником в одну из крупных провинциальных типографий — типографию Фурнье в Оксере. За четырехлетний период ученичества Никола́ не только обучился типографскому делу, но и пополнил свое литературное образование. В Оксере он впервые оказался окончательно избавленным от всякого контроля и получил: возможность пользоваться обильной литературой. Именно в этот период он познакомился с французскими классиками, с образцами иностранной литературы, с произведениями знаменитых современников. Этому самообразованию содействовало и то обстоятельство, что в доме Фурнье, женатого на дочери друга его отца, он занял положение не рядового ученика, а члена семейства. И в городе, не в пример другим ученикам, Ретиф проник, через посредство хозяйки, в круг местного „высшего“ буржуазного общества. Правда, он общался в то же время и с представителями общественных низов, что объяснялось не только его близостью по работе с типографскими рабочими, но было связано и с его разгульным образом жизни — уже в эти ранние годы он зарекомендовал себя местным Дон-Жуаном. Его любовные похождения и явились, в конце концов, основной причиной, заставившей его покинуть гостеприимный Оксер. Окончательно запутавшись в своих любовных делах, он оказался принужденным летом 1755 г., вскоре после окончания срока ученичества, „обратиться в бегство“ и: отправиться искать счастья в Париж.

В столице молодой человек без связей и знакомств очутился, естественно, на самом низу общественной лестницы. Он оказался „просто рабочим“, переходящим из одной типографии в другую, чтобы тяжелым трудом добывать себе скудные средства к существованию. По собственной характеристике, в первые годы своего пребывания в Париже он жил как автомат, работавший в будние дни и отдыхавший по воскресеньям. Теперь он вращался исключительно в среде своих сотоварищей по работе. Место же дам и барышень „из общества“ заняли гризетки, мелкие артистки и проститутки. Однако постепенно улучшилось и его материальное и его общественное положение. В 1764 г. он стал уже фактором и фактически заведующим одной из крупных парижских типографий. Такого положения он достиг благодаря приобретенной им за 13 лет работы высокой квалификации, превратившей его в одного из лучших специалистов типографского дела своего времени.

Но Ретифу не было суждено мирно заниматься своей профессией. Уже в следующем году в его жизни произошел крутой перелом: из типографского рабочего он превратился в литератора. В своей автобиографии он подробно описывает начало своей литературной деятельности, непосредственные причины и поводы, побудившие его взяться за перо. Первые литературные опыты Ретифа относятся к юношеским годам, когда он сочинял в невероятном количестве любовные стихотворения, писал целые поэмы и даже пробовал свои силы в области романа. По-настоящему же он взялся за перо лишь в тридцатилетнем возрасте, в 1765 г., когда почувствовал способность написать роман не хуже печатавшихся в типографии, где он работал. Вначале его попытка потерпела фиаско, но уже в следующем году он закончил свое первое произведение „Добродетельная семья“ („La Famille vertueuse“). Благодаря своему положению фактора ему легко удалось отпечатать первый опыт своего пера.

Вырученная от продажи издания неслыханно большая для него сумма в 780 ливров вскружила голову молодому писателю. Не привыкнув долго раздумывать, он сразу же принял решение отказаться от должности фактора и заняться исключительно литературным трудом. Но и на этом новом поприще ему на первых порах пришлось очень тяжело. Его произведения, которые он неутомимо составлял одно за другим и с громадным трудом и мытарствами проводил через цензуру, не приносили в первое время сколько-нибудь приличного и регулярного дохода, так как начинающего, безвестного писателя, без всяких связей и общественного положения, постоянно обманывали как книготорговцы, так и компаньоны, с которыми он вступал в соглашения для издания своих сочинений, не говоря уже о контрафакциях, наносивших ему большой материальный ущерб. В результате, несмотря на то, что он сам принимал активное участие в печатании своих произведений, подчас даже занимаясь набором в типографии, в первое десятилетие своей литературной деятельности он жил в нужде, с трудом перебиваясь.

Перелом наступил лишь в 1775 г., после опубликования его романа „Развращенный крестьянин, или Опасности города“ („Le Paysan perverti, ou les Dangers de la ville“). Успех этого романа, на который обратили внимание, правда, не в особенно благожелательном смысле, даже в высших литературных сферах, сделал имя Ретифа известным в широких кругах читающей публики. С материальной стороны успех романа также оказал решающее влияние на судьбу доселе неизвестного писателя, обеспечив выгодный сбыт его дальнейшим сочинениям. Под знаком улучшения материального и общественного положения и проходит поэтому для Ретифа пятнадцатилетие между появлением „Развращенного крестьянина“ и революцией. Последующие опубликованные им произведения, особенно многотомное собрание новелл „Современницы“ („Les Contemporaines“), которые, по утверждению Гюльдони, были в то время „известны всему свету“, закрепили его литературный успех. В восьмидесятых годах его имя становится известным не только во Франции, но и за границей. Он приобретает горячих поклонников не только на родине, но и в других европейских странах, особенно в Германии и Швейцарии. У него завязываются связи с литературными кругами и знакомства не только в интеллигентской, но и в буржуазной и аристократической среде. Правда, он так никогда и не проник в качестве равноправного члена в высшие литературные сферы, хотя посещал некоторые литературные салоны, в том числе салон графини Богарне, будущей свойственницы Наполеона. Правда, им по большей части интересовались снисходительно-свысока, как оригинальным и эксцентричным писателем „из народа“, что особенно относится к его „друзьям“ из среды аристократии. Но все же он приобрел в этот период и подлинных, ценивших его, друзей, в том числе и среди литераторов. Из его литературных связей интересно отметить его знакомство с автором знаменитой трилогии Бомарше и его тесную дружбу, основанную на взаимной литературной симпатии, с реформатором театра, автором „Картин Парижа“ Луи-Себастьяном Мерсье. Среди его знакомых и друзей восьмидесятых годов мы встречаем также и будущих представителей и вождей левых общественных течений эпохи революции. Мы имеем в виду не только более или менее случайные знакомства (как, например, знакомство с будущим якобинцем Колло-д’Эрбуа), но, прежде всего, длительные и близкие отношения, связывавшие Ретифа с одним из основателей „Социального клуба“ Никола́ Бонневиллем и с известным участником заговора Бабёфа, автором „Манифеста равных“, Сильвеном Марешалем.

Революция оказалась для Ретифа роковой, о точки зрения его личного благосостояния. В период революции он не только потерял, главным образом в результате падения ассигнатов, скопленные им сбережения, но и лишился своих литературных доходов. Его сочинения, широко расходившиеся в восьмидесятых годах, часто несколькими изданиями, не находили теперь, в бурные революционные годы, никакого сбыта и залеживались у него на дому. Он оказался отрезанным от своих европейских читателей, а в самой Франции, среди колоссальных социальных сдвигов, напряженной классовой борьбы и грандиозных исторических событий, никто больше не интересовался его многотомными произведениями. Из известного писателя он превратился в никому не нужного, почти всеми забытого старика.

Годы революции проходят поэтому для Ретифа под знаком борьбы за существование. Вначале он пытается поправить свои дела, обзаведясь маленькой домашней типографией, но она лишь ускоряет его разорение. В 1794 г., в шестидесятилетнем возрасте, он поступает корректором в типографию „Бюллетеня законов“. Согласно декрету конвента, в январе 1795 г. он в числе прочих литераторов получает единовременное пособие в размере двух тысяч ливров, но одновременно лишается надежды на постоянное материальное обеспечение вследствие провала его кандидатуры в организованный в том же году Национальный институт. В 1796 г. Ретиф обращается к директории с призывом о помощи. В 1797 г. он выставляет свою кандидатуру на получение кафедры истории в центральной школе департамента Алье, а в апреле следующего года поступает на службу в министерство полиции, где скоро переводится на работу в „черный кабинет“, в отдел перлюстрации, в качестве переводчика с испанского. На этом месте, обеспечивающем ему средства к существованию, Ретиф остается до середины 1802 г., когда его увольняют.

Таковы известные нам, главным образом, по архивным данным, внешние факты его жизни в период революции. В последний период его жизни ему оказывала, правда, поддержку его старая знакомая Фанни де-Богарне, поддерживавшая его также и морально, поскольку лишь в возродившемся салоне бывшей графини, ставшей свойственницей генерала Бонапарта, он, почти всеми забытый, продолжал чувствовать себя писателем. В самые же последние годы, по сообщению его друга, поэта Кюбьер-Пальмезо, он находился под неустанным уходом и наблюдением своих близких. Но и сам Кюбьер вынужден признать, что он и в эти годы жил в условиях, весьма близких к нужде. Разбитый подконец параличом, Ретиф скончался 3 февраля 1806 г., на семьдесят втором году жизни.

Литературное наследство Ретифа поистине колоссально. Им написано свыше сорока произведений — около двухсот томов. Большинство этих произведений — произведения беллетристические. Ретиф всегда был известен, прежде всего, как беллетрист. Необходимо поэтому, хотя бы кратко, охарактеризовать его с этой стороны, тем более, что его художественное творчество органически связано с его общественными воззрениями и идеалами.

Даже в счастливую пору своей жизни, в период наибольшей своей известности, Ретиф пользовался репутацией представителя низшей, третьесортной, „бульварной“, как выразились бы мы теперь, литературы. Весьма характерна в этом отношении позиция знаменитой „Литературной корреспонденции“ Гримма, Мейстера и их сотрудников, рассылавшейся в рукописном виде высокопоставленным подписчикам всей Европы и державшее их в курсе литературных, театральных, политических и светских новостей Парижа. „Корреспонденция“, снисходя иногда до упоминания некоторых произведений Ретифа, склонна бывала подчас признать в нем даже дарование, но одновременно упрекала его за слишком нескромную кисть, вольную композицию и особенно за выбор „низких“ героев. Примерно так же отзывались о Ретифе и другие представители высшего литературного света, как, например, Метра́, считавший даже возможным в своей „Секретной корреспонденции“ издеваться, играя словами, над бывшим социальным положением писателя, или знаменитый критик Лагарп, упрекавший Ретифа за плохой стиль и вкус и причислявший его к самым плохим писателям.

Представители официального литературного мира, а также их многочисленные столичные и провинциальные подголоски имели, несомненно, основание проводить резкую грань между собой и Ретифом. Действительно, как в области формы, так и в области содержания между салонной литературой эпохи и произведениями Ретифа лежала целая пропасть. На фоне французской литературы второй половины XVIII столетия: произведения Ретифа выделялись описанием жизни и быта низших классов и своим безыскусным и необработанным стилем.

Все художественные произведения Ретифа основаны на жизненных фактах. Все его повести и романы имеют, как он сам выражается, „базу“, взятую из реальной жизни. Без подобных „баз“ он вообще не был в состоянии творить. Он не только не скрывает этого обстоятельства, но и сам старательно указывает, а иногда и документально обосновывает „базы“ своих произведений. Это не значит, конечно, что ему не было знакомо творческое вдохновение. Но, как он сам отмечает, не в сочинении басен, а в описании жизненной правды находил он удовлетворение своей творческой потребности[3].

Стремясь к описанию жизненной правды, Ретиф должен был, естественно, обращаться прежде всего к хорошо знакомым ему фактам, в первую очередь к фактам собственной жизни. А жизнь его, со всем своим разнохарактерным опытом и, в частности, бесчисленными и разнообразными любовными приключениями, действительно давала обильные материалы для творчества. Поэтому большинство его произведении построено на автобиографических материалах, а некоторые представляют прямо простой пересказ эпизодов его жизни, без всяких добавлений и прикрас, без всякой „романизации“, как он выражался. В результате часто стирается грань между его художественным произведением в собственном смысле слова и автобиографией, так что подчас его романы носят, по его собственному признанию, характер обыкновенного дневника.

Не довольствуясь, однако, пересказом фактов и приключений собственной жизни, он искал и другие реальные „базы“ для своих произведений. Прежде всего он стремился получить, от кого только мог, интересные житейские материалы. Не ограничиваясь знакомыми, он обращался со специальными призывами ко всем своим читателям, предлагая поставлять ему бытовые материалы для его произведений, сообщать интересные житейские факты, пересылая „канвы“ для его новелл. Но главным образом он базировался на материалах, собранных путем собственных систематических наблюдений. А наблюдения эти он делал не случайно и непроизвольно. Регулярно и систематически собирал он необходимые ему, как выразился бы Золя, „человеческие документы“. По сообщению его друга Кюбьер-Пальмезо, он имел обыкновение, возвращаясь по вечерам домой, записывать все, что видел и слышал за день, а потом публиковать все это. Он сам тоже свидетельствует, что каждое утро записывал то, что видел накануне, и использовал эти записи для своих произведений. В течение десятков лет бродил он каждую ночь по Парижу в целях сбора „человеческих документов“. В результате этих систематических наблюдений и возникло одно из самых интересных и в то же время наиболее оригинальных его сочинений — „Ночи Парижа“ („Les Nuits de Paris, ou le Spectateur nocturne“). Трудно даже точно охарактеризовать это многотомное произведение, — собрание ли это повестей, объединенных под одним названием, очерки, или хроника. В нем описывается все, что удалось наблюдать автору в его ночных похождениях, описывается при этом не в „романизированном“ виде, а в виде зарисовок с натуры. Знакомясь с этим произведением, читатель как бы погружается в повседневную жизнь предреволюционного Парижа. Вместе с автором он бродит по парижским улицам, наблюдая самые различные бытовые сцены — уличные инциденты, любовные свидания, драки, пьянство, поимку воров, пожары, народные празднества, свадьбы, похороны и т. п. Вместе с автором он посещает бани, игорные дома, бильярдные, кабаки, театры. Таков характер этого оригинального произведения, придающий ему большую историческую ценность, как своеобразному дополнению к знаменитым „Картинам Парижа“ Мерсье. Но для оценки Ретифа как художественного писателя „Ночи Парижа“ любопытны в другом отношении. Если, как мы видели, описание эпизодов собственной жизни выливается у него в большинстве случаев в простой их пересказ, стирая грань между художественным произведением и автобиографией, то использование собранных им „человеческих документов“, — как это особенно наглядно видно на примере „Ночей Парижа“, — принимает у него часто форму простого их воспроизведения, без художественной переработки, форму простого репортажа.

Этим самым, однако, обусловливается оценка Ретифа как писателя, его места и значения во французской литературе. В литературоведении распространено мнение о Ретифе как о предшественнике натурализма XIX столетия[4]. Не упуская из виду всей специфичности известного под этим названием литературного течения связанного своим возникновением и развитием с иной эпохой, следует все же признать, что выдвигаемые Ретифом в его произведениях восьмидесятых годов литературные принципы и его метод собирания материалов, несомненно, в известной мере предвосхищают теорию и практику натуралистической школы XIX века[5]. Хотя в XVIII столетии имелись традиции реалистического романа, романа Лесажа и Мариво, хотя сентиментализму, под несомненным влиянием которого Ретиф начал свою литературную деятельность, и в частности школе Руссо, эволюционировавшей от сентиментализма к романтизму, не было чуждо стремление к изображению повседневной жизни, однако Ретиф со своими литературными методами и приемами, несомненно, занимает своеобразное место во французской литературе XVIII столетия. Методы эти и приемы не дают, однако, права характеризовать его как натуралиста в современном значении этого слова. В своем творчестве он, несомненно, стремится к реалистическому отображению действительности, к социальным обобщениям, к изображению социальных типов, к вскрытию типичного в социальных явлениях, как в этом мы сможем далее убедиться на примере его лучшего романа „Развращенный крестьянин“. Другое дело, что это его стремление находится в определенном несоответствии с его художественными возможностями и что поэтому, иногда возвышаясь до подлинного художественного реализма, он нередко, особенно во втором периоде своей литературной деятельности, ограничивается, по существу, лишь копированием внешних черт современной ему действительности, вскрывая ее сущность не художественными, а логическо-рассудочными средствами. Воспроизводя действительность почти без всякой художественной переработки, низводя свои произведения до уровня автобиографической записи или простого описания, он часто лишает их вследствие этого художественной ценности. Отсутствие художественной отделки находит свое отражение и в его стиле. Фотографируя действительность, он воспроизводит язык улицы, наречия и народный говор. Его произведения полны не только неологизмов, но и вопиющих нарушений элементарных правил грамматики. Таким образом, и его стиль не только не способствует повышению художественной ценности его произведений, а, наоборот, еще более снижает их художественный уровень. По художественной ценности и значимости своих произведений Ретиф остается поэтому лишь второразрядным французским писателем XVIII столетия.

Ретиф выделялся, однако, на фоне современной ему литературы и своей тематикой. Представители современной ему аристократической литературы вообще игнорировали народ. Представители буржуазной литературы иногда опускались до народа. Ретиф же в своей литературной деятельности исходил от общественных низов, с которыми был органически связан в течение всей своей жизни. Это свое отличие от прочих писателей он сам ясно сознавал и специально подчеркивал. „Из всех наших литераторов, — отмечает он в своем дневнике, — я являюсь единственным, знающим народ“. В своих произведениях он описывал, главным образом, низшую общественную среду, в которой сам вращался, жизнь и быт которой хорошо знал, в первую очередь — крестьянство, городские низы и городскую мелкую буржуазию. В этом он не только не видел ничего предосудительного, но и сознательно ставил перед собой задачу описания быта низших общественных слоев. Приступая, например, к своему произведению „Школа отцов“ („L’École des pères“), он специально подчеркивает, что является первым крестьянским писателем. В одном из своих писем он указывает, что низшие слои еще не имели своего бытописателя, что хотя в Париже знают нравы каффров, готтентотов, негров Сенегала и прочих дикарей, но ни один писатель не занимался нравами предместий Сен-Марсо и Сен-Жак, населенных самыми бедными людьми, — он же рисует их со всей возможной точностью. Составляя свой лучший роман „Развращенный крестьянин“, он сознательно ставил себе целью „описать …в натуральном виде нравы низших сословий, а что касается нравов высших слоев, отослать к книгам, где они описаны“.

Это не значит, конечно, что в его произведениях не изображается высшая среда и не обрисовываются представители крупной буржуазии и даже аристократии. Но представители высших общественных слоев выводятся в большинстве случаев на фоне жизни и быта низших классов, при этом часто в качестве лишь второстепенных действующих лиц и большей частью как отрицательные типы, как развратники и птиметры. Герои же и героини его произведений обычно не принадлежат к общественным верхам, что и понятно, так как героем столь многих его произведений является он сам, героинями — его близкие и знакомые, а действие разыгрывается в той среде, в которой он сам вращался. В его повестях и романах мы видим не только быт зажиточных мелкобуржуазных слоев и крестьянства, в них выводятся и мелкие ремесленники, кустари, рабочие, беднота и городское „дно“, что во французской литературе XVIII столетия представляло, несомненно, явление исключительное. В этом отношении рядом с ним можно поставить разве только его друга Мерсье.

Уже самый факт преднамеренного описания Ретифом нравов низших общественных слоев свидетельствует о том, что его произведения были глубоко тенденциозными. Тенденциозность его произведений видели и отмечали его современники, которые определяли свое отношение к нему, руководствуясь, в первую очередь, этим обстоятельством. Если литературные представители „высшего света“ травили его именно из-за выбора им „низких“ героев, то его демократически настроенные читатели, как это видно, например, из его корреспонденции, превозносили его произведения именно вследствие их социальной целеустремленности. И сам Ретиф неоднократно подчеркивал, что высшей целью его творчества являлась для него общественная польза. „Несущественно, — указывает он, например, в своем дневнике, — чтобы я был лощеным писателем, — необходимо и существенно, чтобы я был полезным гражданином“.

Накануне великой буржуазной революции многие литераторы чувствовали себя прежде всего „гражданами“ и не боялись тенденциозности в своих произведениях. Но лишь очень немногие в эту эпоху выражали настроения и интересы общественных низов. Одним из самых демократических писателей XVIII века и является Ретиф, стоящий на крайнем левом фланге современной ему литературы. Как „плебейский“ писатель, он противостоял не только современной ему аристократической, но и буржуазной литературе. Этим объясняется и характер его творчества и презрительное отношение к нему, как к „бульварному“ литератору, представителей высших литературных сфер (отношение, сохранившееся отчасти вплоть до наших дней). Поэтому, лишь исходя из этой характеристики творчества Ретифа как демократического „плебейского“ писателя, можно правильно понять и оценить его роль и значение в истории французской литературы. Но тем самым мы подошли уже к вопросу о его месте в истории общественной мысли XVIII века, так как Ретиф-писатель настолько неотделим от Ретифа-мыслителя и реформатора, что его художественные произведения не только отражают его общественные воззрения, но и служат подчас непосредственной цели обоснования его общественных проектов.

Общественные воззрения и идеалы Ретифа нашли свое выражение в проектах двоякого рода. В его многочисленных произведениях мы, прежде всего, встречаем ряд проектов, предусматривающих организацию различного рода ассоциаций, объединяющих отдельные категории граждан в условиях существующего общественного строя. С другой стороны, мы находим проекты, посвященные коренной реформе всего общественного строя в целом, перестройке всей общественной структуры на новых началах. Проекты первого рода, опубликованные в большинстве уже в семидесятых годах и являющиеся в известном отношении первой ступенью в развитии общественных идеалов писателя, можно разбить на три категории: проект сельской общины, проекты городских ассоциаций и проект производственной ассоциации типографских рабочих.

Проект сельской общины, или ассоциации, помещен Ретифом в конце романа „Развращенный крестьянин, или Опасности города“, вышедшего в свет в 1775 г. и, как мы уже знаем, создавшего в свое время довольно широкую известность дотоле неведомому писателю-типографщику. Роман этот, основанный в значительной мере на автобиографических материалах и воспроизводящий, по свидетельству самого автора, все им виденное, пережитое и перечувствованное, рисует историю гибели попавшего в город молодого крестьянина, — „то, что случается каждый день“. Молодой крестьянин Эдмонд отсылается родителями в город на обучение к живописцу, дабы приобрести там состояние и стать впоследствии опорой своих сестер и молодых братьев. На первых порах, однако, ему приходится очень тяжело. Очутившись в городе „в качестве ученика и крестьянина“ на самом низу общественной лестницы, превратившись „как бы в раба“, познав „унижение и чувство собственного ничтожества“, он сразу же начинает тяготиться своим общественным положением. „И на что мне, — восклицает он в одном из своих писем, — добиваться положения, как здесь выражаются, если предварительно мне нужно унижаться и отравить низкими занятиями самые прекрасные дни моей жизни!“ Тем более, что город открывает перед ним новые, неведомые ему ранее, перспективы. Сколько в нем соблазнов! Но трудящиеся, однако, не пользуются благами жизни. Очень и очень скоро Эдмонд на личном опыте убеждается в истине, которую усиленно разъясняет ему в своих письмах его друг Годе. Раньше существовали рабы. Теперь рабов юридически нет, но существует то же крайнее неравенство. Все богатства сосредоточены в руках трети людей, от милости которых зависят другие две трети. Очень скоро Эдмонд убеждается, что не трудящийся, а бездельник является хозяином, властелином животного мира, и совершенно естественно, что он приходит к заключению, что в современном обществе, как и в первобытном, существуют пожирающие и пожираемые. „Постараемся же, мой друг, — пишет он Годе, — держаться, как ты мне однажды сказал, в разряде пожирающих, роль пожираемых создана лишь для слабых и дураков“. Вот тут путь, на который вскоре, еще до сознательного выражения этого взгляда, вступает Эдмонд. Он вскоре инстинктивно уясняет себе, что если он не желает остаться в ряду эксплоатируемых, то нужно самому стать паразитом, нужно, во что бы то ни стало, любыми способами и любой ценой, пробиться в ряды господствующих классов. И именно в этом и заключается причина причин „развращенности“ Эдмонда. Именно отсюда и проистекают „безнравственность“ и преступления Эдмонда, на истории которых и построен весь роман.

Итак, перед попавшим в город молодым крестьянином открываются отнюдь не радужные перспективы. Ему суждено пребывать на самом низу общественной лестницы, если только он не пытается „незаконно“ протиснуться в высшую среду, что толкает его на путь „безнравственности“ и преступлений, оканчивающийся в большинстве случаев катастрофой, низвергающей несчастливца, даже несмотря на его искреннее раскаяние, в разряд деклассированных элементов. Если и встречаются молодые люди из сельских местностей, указывает автор в предисловии, которые имеют успех в больших городах, то это по большей части коварные, хитрые, лицемерные субъекты и, следовательно, опасные для общества. Состояние, достойно нажитое в городе, отмечает он далее, является главным выигрышем лотереи, где сто тысяч теряют, а один выигрывает.

Такова установка романа. Эта установка, несомненно, „руссоистская“. Противопоставление неиспорченной деревни испорченному городу, указание на почти неизбежную гибель, ожидающую там крестьянина, это „руссоистские“ тезисы[6]. Но „Развращенного крестьянина“ ни в коем случае нельзя рассматривать лишь как продукт литературного влияния — влияния идей Руссо. Недаром Ретиф указывает, что он в этом романе воспроизвел то, что видел и чувствовал.

Непосредственный вывод из романа ясен сам собой. Для крестьянина губительно бросать деревню и идти в город. В своем дневнике Ретиф сам ясно указывает, какую непосредственную цель он ставил себе при составлении этого произведения. „Пусть мой „Крестьянин“ будет написан, чтобы показать сельчанам счастье их положения и побудить их оставаться в этом положении. Необходимо остановить поток, несущий всех в столицы, а не ухаживать, составляя роман, за более сильным“. Но перед ним невольно возникал вопрос, — достаточно ли для достижения этой цели, для пресечения этого „потока“ в города, только одного описания невзгод и несчастий, постигающих там крестьян? Он прекрасно сознавал, что дело шло не об отдельных фактах, вызванных случайными причинами, а о целом общественном явлении, и что, следовательно, для его пресечения надлежало устранить и те объективные причины, которые его вызывали. Какие же это причины? Слишком часто в деревне испытывают нужду, указывает он в самом романе. Развернутый ответ на этот вопрос мы находим, однако, не в „Развращенном крестьянине“, центр тяжести которого лежит в описании безрадостной перспективы, ожидающей крестьянина в городе, а в изданном почти одновременно, в 1776 г., и являющемся в этом отношении как бы дополнением к роману дидактическом произведении „Школа отцов“ („L’École des pères“), которое автор по собственному свидетельству, тоже составлял от полноты сердца и в котором он тоже передал то, что видел и слышал, описывая под инициалами S*** и N*** свою родную деревню Саси и соседнюю деревню Нитри, родину своего отца.

В конце первого тома этого произведения старик крестьянин, живущий со своей семьей старым патриархальным укладом, рассказывает о судьбах своей родной деревни N*** (Нитри)[7]. Он сравнивает предыдущую эпоху с современной. Как резко все изменилось за последние десятилетия в его родном селе по сравнению с днями его молодости! Насколько в предыдущую эпоху его деревня была счастливее, чем теперь! Жители владели землей почти всего своего округа. Каждый обрабатывал свою землю и имел необходимый для сельского хозяйства домашний скот. Крестьяне жили в довольстве, и у них был лишний хлеб для окрестных бедняков. Они вели счастливый, добродетельный образ жизни. Но у этих хороших отцов оказались плохие дети. В этом повинна торговля, которой занялись жители, забросив обработку земли. Торговля не только испортила их нравы, но и обобрала их. Это произошло следующим образом. В их области выгодна аренда. Сеньоры сдавали обычно земли в аренду лишь состоятельным жителям. Вследствие повышения цен на хлеб фермеры наживались. Накопленные деньги они стремились употребить на приобретение земельных участков. Раньше они помещали свои сбережения в земельные фонды в окрестных местностях, но за последние сорок лет они начали скупать земли своих занявшихся торговлей односельчан. В результате земли, принадлежащие с незапамятных времен крестьянским семьям, попали по низкой цене в руки этих богачей. Приобретая землю, фермер стал отказываться сам от аренды или, но крайней мере, стал делать своих детей прокурорами либо адвокатами в городах, оставляя каждому из них в наследство хорошее имение, составленное из участков тридцати семейств, наследники коих принуждены были, чтобы существовать, брать в аренду те самые земли, которыми их предки владели на правах собственности. „Таким образом пять или шесть фермеров приобрели половину нашего округа и населили N… половниками вместо жителей. Теперь сок наших земель мы несем буржуа соседних городов — детям, зятьям и племянникам фермеров“. Теперь две трети деревни состоят из жалких лачуг. Раньше же можно было видеть цветущие дома. Они были куплены фермерами вместе с землей, но так как новые владельцы в них не нуждались, а половники, которым была сдана земля, имели свои жилища, то дома эти были оставлены на произвол судьбы. „Дети тех, которые в них обитали, без имущества и без пристанища, покинули местность и сделались или слугами в городах, или нищими, или, быть может, чем-либо еще хуже“. Разбогатевшие же фермеры, бывшие раньше такими же крестьянами, стали гордыми, надменными. Для их детей уже нет больше достойных жен и мужей в родной деревне. Они не хотят даже, чтобы их родственники исполняли простые деревенские работы; им подчинена вся деревня, от них зависят даже такие лица, как школьный учитель. Такова печальная судьба прежде цветущей деревни Нитри, таковы постигшие ее „за последние сорок лет“ несчастья.

[1] „Briefwechsel zwischen Schiller und Goethe in den Jahren 1794 bis 1805“, Stuttgart, Verlag von W. Spemann, 2. Band, S. 5—6.

[2] La Bretonne (или La Bretone) — это псевдоним, заимствованный от названия фермы отца; под этим псевдонимом Ретиф издал свое первое произведение, а впоследствии прибавлял его к своей настоящей фамилии, откуда и его авторское имя — Rétif, или Restif de la Bretonne.

[3] См., например, его своего рода программное предисловие к „Les Contemporaines“, в котором он останавливается на своих литературных принципах. Описание жизненной правды он выдвигал в качестве теоретического принципа для всех видов литературы и искусства вообще. Он считал, в частности, необходимым перестроить на реалистических началах также и театр, посвятив этому специальный реформаторский проект „Мимограф“ („La Mimographe“, on Idées d’une honnête femme pour la réformation du théâtre national“, Amsterdam — La Haie 1770), близкий по своим общим принципам к теории буржуазной драмы Дидро — Мерсье, особенно к демократическим стремлениям последнего с его требованием изображения на сцене жизни низших сословий.

[4] См., например, Restif de la Bretonne, Mes inscriptions, предисловие Коттэна, p. XCV; André Le Breton, „Le roman au dix-huitième siècle“, Paris 1898, p. 314—315; E. Dühren, „Rétif de la Bretonne, Der Mensch, der Schriftsteller, der Reformator“, Berlin 1906; М. Н. Розанов, „Жан-Жак Руссо и литературное движение конца XVIII и начала XIX века“, т. I, Москва 1910, стр. 343; и пр.

[5] Интересно, что ему не был даже чужд „научный“, естественно-исторический подход к своему творчеству. Он преследовал цель дать в своих произведениях „анатомию“ человеческого сердца, вскрыть мотивы человеческих поступков. Он называл свою автобиографию книгой „естественной истории“ и сравнивал себя с Бюффоном. См. Restif de la Bretonne, „Monsieur Nicolas, ou le Cœur humain dévoilé“, Paris 1883, t. I, p. 24, 27, 28, 41; t. X, p. 131.

[6] Ср., например, второе письмо пятой части „Новой Элоизы“.

[7] „L’École des pères“ par N. E. Rétif de la Bretone, 1776, t. I, p. 308—376.