Ричард I Львиное Сердце: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Источники изображают нам Генриха худощавым, с изможденным лицом и рыжими волосами, весьма образованным, интересующимся литературой и даже философией. Он не имел ни образа мышления рыцаря, ни военных дарований, и считался исключительно политиком. Причем, политиком жестким, без колебания нарушающим данное слово, ревностно относившимся к своему императорскому достоинству и требовавшим, чтобы в нем видели короля всех королей. Его честолюбие не имело опоры ни в его политических способностях, ни в физических качествах: он вечно куда-то торопился, ему едва хватало времени на еду, был он болезненным, хотя и почитал изящные искусства, но оставался врагом наслаждений. Поглощенному страстью к власти «эстету» мир, возможно, представлялся шахматной доской, на которой следовало сделать множество различных ходов, приводящих к победе. Ко всему был он жесток: среди пыток, которые он применял к сицилийским повстанцам, даже невзирая на благородное происхождение, были сжигание, сажание на кол, распиливание; главарю он велел надеть на голову раскаленную корону и прибить ее гвоздями. Взирая на подобный портрет, можно спросить себя: а не слишком ли недооценивается потенциальная опасность, которая угрожала Ричарду, попавшему в руки такого человека, как будто бы заблаговременно было известно, что речь могла идти только о финансовых или политических вопросах.

С точки зрения национальной и государственной, Генрих VI олицетворял высшую фазу развития средневекового императорства, которой он достиг гениальным государственным искусством; другие объясняют рост мирового значения империи в годы его правления рядом удач и рассматривают его политику как в конце концов обреченную на провал, от которого его спасла лишь ранняя смерть. Предстоит еще разобраться, кем он был на самом деле; одаренным политиком, как считали одни, или теоретизирующим фантазером, как полагали другие.

ПОД АВСТРИЙСКИМ АРЕСТОМ

Первый этап своего плена, длившийся с 21 декабря 1192 года по 21 марта 1193 года, он провел под стражей в Австрии; император был для Ричарда фигурой заднего плана. Его окружала тишина, перспективы на будущее были весьма неопределенными, — отчизна только начинала действовать: для ведения переговоров с императором об освобождении короля, который даже не был еще в его руках, к нему был направлен епископ Саварик Батский, его дальний родственник. С того времени, когда Ричарду совершенно не на кого было надеяться кроме как на себя самого и когда его по существу рассматривали исключительно как предмет переговоров, сохранился документ первостепенного значения. Речь идет о договоре передачи, подписанном 14 февраля в Вюрцбурге между Леопольдом и императором. Он не только в самой откровенной форме демонстрирует желания Генриха VI — помимо денежного выкупа, обеспечить себе помощь флотом и личное участие Ричарда в завоевательном походе на Сицилию до победного конца, но также отражает максимальные требования и интересы Леопольда, и в этом смысле представляет для нас сейчас наибольший интерес. Инициатором договора считается Леопольд. Сам договор имел целью гарантировать, что кайзер не обманет его после передачи ему Ричарда. Итак, Леопольд хотел половину затребованных за Ричарда 100000 серебряных марок выкупа, то есть 50000, племянницу Ричарда, Элеонору Бретонскую, дочь покойного Готфрида и сестру Артура, объявленного по договору с Танкредом престолонаследником, в качестве жены для одного из своих сыновей, причем той же осенью. Далее, он потребовал от императора гарантий того, что тот не отпустит заложников Ричарда до тех пор, пока с него, Леопольда, папа не снимет ожидаемое отлучение, в чем должен будет помочь сам Ричард. Еще он потребовал освобождения Исаака Кипрского, приходившегося ему родственником, и его дочери — оба находилась под арестом Ричарда, но в различных местах — Исаак под надзором иоаннитов в Маргате, дочь — в свите Беренгарии и Иоанны в Риме То, что Ричард по желанию Леопольда должен был за все, кроме освобождения Исаака и его дочери, — его самого не намерены были выпускать до их освобождения, — выставить заложников, доказывает важность этого пункта для Бабенбергов, Представляется совершенно оправданным предположение о том, что он намеревался на этом хорошенько нажиться. Несколько позднее, со слов Говдена, описывающего ход переговоров в Вормсе в июне 1193 года, мы узнаем, что Леопольд потребовал, чтобы дочь передали ему, очевидно, в надежде получить от Исаака значительную сумму выкупа, и еще признательность за свое освобождение.

Впрочем, договор этот не указывает никаких правовых титулов, на основании которых Ричард должен выполнять все эти обязательства, да и само слово «выкуп» нигде не употребляется, — 50000 марок, причитающихся Леопольду, скорее, фигурируют в качестве приданого племянницы Ричарда. При этом для Ричарда преимуществом было то, что для Леопольда было недостатком, а именно, то, что император настаивал на передаче его в свое распоряжение, и Ричард не был обязан непосредственно Бабенбергам выставлять заложников в обеспечение выполнения его требований. Напротив, исполнение своих желаний Леопольд должен был перепоручить императору, от которого в их обеспечение он потребовал заложников. При этом исходили из предпосылки, что в дальнейшем для императора особые желания его партнера имели бы подчиненное значение по отношению к его собственным требованиям: его переговоры с Ричардом из-за Леопольда не должны были осложняться. Ненадежное положение Леопольда в будущем, его недоверие к императору, естественная напряженность между обоими — все это давало Ричарду простор для лавирования. В этой ситуации, когда Леопольд должен был его непременно передать императору, Ричарду, как представляется, совершенно не было необходимости начинать с ним сотрудничать. Но договор показывает, что Ричард, очевидно, заверил герцога в готовности выполнить его требования, или, по крайней мере, симулировал подобное желание. Более того, возможна следующая интерпретация: в договоре Леопольд полностью идентифицировал свои интересы с интересами Ричарда, они даже стали ему близки, так что ему не оставалось ничего иного, как в дальнейшем самым естественным образом действовать в качестве союзника и адвоката Ричарда. И в самом деле, ни один из источников не сообщает о том, что в Шпейере Леопольд выступал обвинителем английского короля, напротив, Коггесхолл даже свидетельствует, что среди тех присутствовавших, кто высказался за оправдание Ричарда, был и Леопольд: «qui pro ео tunc plurimum lacrymabatur»[133]. И Говден также указывает на то, что в Шпейере Леопольд взял на себя роль посредника между Ричардом и императором, когда Ричард «mediante duce Austriae»[134] передал императору 100000 серебряных марок, но не в качестве выкупа, а совершенно под другим титулом. Ясно, что Леопольд был заинтересован в том, чтобы император получил эти 100000 марок, поскольку только тогда он смог бы получить свои 50000 марок, и за эту цену он вполне мог обеспечить ему достойное обращение, о чем вместе с другими свидетельствует и Ансберт. Также совершенно очевидно, что Леопольд вовсе не был заинтересован в том, чтобы Ричарда выдали Франции. Так что нельзя признать невозможным то, что сообщает нам Говден: в конце концов, как и другие князья, Леопольд совершил homagium[135] Ричарду за рентные лены, намереваясь снять напряженность в отношениях с будущим родственником. Следовательно, Леопольд в качестве «друга» и сторонника, а также гаранта по исполнению императором его главного стремления — не быть выданным Франции — все это первая большая дипломатическая победа Ричарда над Генрихом VI, причем еще до того, как дело дошло до его собственных переговоров с императором. Тот мог угрожать судом в Шпейере, но его исход был предрешен Вюрцбергским договором: «приговор» был предопределен политическими условиями. При повышенной активности княжеской оппозиции Генрих VI едва ли мог себе позволить потерять такого союзника, как Леопольд, а если бы ему вздумалось отойти от достигнутой с тем договоренности, риск был бы достаточно велик. Даже при удовлетворении финансовых аппетитов Леопольда, никто не смог бы обеспечить ему племянницу Ричарда, если бы того передали Франции, и в высшей степени перспективный брак просто не состоялся бы, да и как смог бы тогда получить свободу Исаак и как можно было бы взять с него деньги за освобождение дочери, и кто бы походатайствовал за него перед папой о снятии отлучения? Все это мог исполнить только сам Ричард, и для этого было необходимо, чтобы он оставался полноправным королем, что было невозможно при передаче его в руки французов. И совершенно исключалось нанесение Ричарду физического ущерба, обстоятельство, особо отмечаемое Жильбером Монским, личная неприкосновенность, а также устанавливаемый с Ричардом мир подчеркивались как в начале, так и в конце договора. «Super incolumitate et расе regis Anglorum»[136], - заключал Леопольд с Генрихом VI свой договор. Но для осуществления желаний Леопольда сверх этого необходима еще и добрая воля Ричарда, согласие по существу. Следы этого согласия просматриваются в определенных формулировках, в которых делается ссылка на обещания Ричарда, но видны также и следы разногласий, и даже в отношении требования императора о личном участии Ричарда в сицилийском походе и помощи флотом. В нем мы читаем, что Ричард обязан исполнить все, за исключением того, от чего император освободит его по собственной воле. На сотрудничество Ричарда с Леопольдом указывает прежде всего то, что последний определенные желания Ричарда делает своими и включает в качестве требований в договор. В нем перечисляются обстоятельства, при которых должны отпускаться выставленные Ричардом заложники, а также оговаривается, что его племянник из династии Вельфов, а также Артур, исключаются из числа заложников. Главный аргумент, подтверждающий преюдициальность императора — ни в коем случае никакой передачи Франции — видится в том, что Ричард, даже если он в течение полугода не сможет выполнить ни одного обязательства, то есть не будет выкуплен или заменен заложниками, все же не останется в полном распоряжении императора, а будет возвращен Леопольду. Пусть это только в теории, но данное положение все же демонстрирует, что по Вюрцбургскому договору Ричарда и Леопольда объединяла оппозиция в отношении Франции. Для герцога Австрийского уже на этом раннем этапе Филипп, следовательно, однозначно исключался из игры.

Это тем показательнее, что сам Филипп предположительно уже связывался с Леопольдом. В это нас заставляет поверить письмо Филиппа, о котором сообщает Ансберт. В нем со ссылкой как на общеизвестный факт, будто Ричард был причастен к убийству их общего родственника Конрада Монферратского, выражалась просьба ни в коем случае не освобождать Ричарда, не проконсультировавшись с ним и императором. Общепризнанно, что письмо это — подлинное. Но в то же время появились и сомнения: оно в определенном смысле слишком красивое, чтобы быть правдивым. Письмо может служить неопровержимым доказательством того, что клеветнические измышления относительно Конрада действительно исходят от самого Филиппа. Причина, по которой Ансберт сообщает о письме, несомненно сводится к желанию показать, откуда взялись обвинения Ричарда в убийстве Конрада, от которых впоследствии пришлось отказаться: Леопольд должен быть оправдан — тогда он, вероятно, действовал в полной уверенности в своей правоте, задерживая крестоносца, ведь даже сам французский король и соратник по крестовому походу, люди которого еще находились в Святой Земле в момент ареста, был убежден в виновности Ричарда. Следовательно, письмо носит характер доказательства, имеет функцию оправдательного документа и содержит попытку переложить ответственность на других; однако его политическая значимость в качестве орудия вмешательства практически равна нулю. Но оно не принадлежит перу Ансберта, как показывает сравнительный анализ с остальным текстом. Ошибка в титуле французского короля, а также совершенно не французское написание имени Конрад как «Chunrad», что является германизированной латынью, также ничего не доказывают. Копия этого якобы подлинного письма, однако, имеет тот недостаток, что не содержит даты и места написания, хотя некоторые его строчки почти дословно цитируют Вюрцбургский договор. Таким образом, у нас нет возможности установить подлинность этого документа путем сопоставления с данными о местонахождении Филиппа в это время. Тем более, что отсутствует какое-либо указание на подателя этого письма, который должен был быть наделен особыми полномочиями, чтобы сделать Леопольду подобное предложение. И с какой стати Леопольду было бы прислушиваться к пожеланиям Филиппа, выраженным в частном письме? С другой стороны, из последующего поведения Филиппа по отношению к императору, видно, что он явно не знал, как выпросить или даже перекупить Ричарда. А временами ему даже казалось, что он вправе его потребовать. Если письмо подлинное и не является абсолютной фальшивкой, то оно доказывает не только то, что Филипп был инициатором кампании против Ричарда, но и свидетельствует о том, что он избрал совершенно неверную стратегию переговоров во время пленения Ричарда. Стилистический анализ позволяет без сомнения поставить это письмо в один ряд с другими письмами Филиппа — но также без особого труда оно могло бы быть состряпано в английской канцелярии. Является ли оно таким образом, фальшивкой, всплывшей на гребне достигнутого австро-анжуйского взаимопонимания? Было ли оно написано по инициативе Ричарда, чтобы согласно условиям Вюрцбургского договора Леопольд при необходимости мог представить его папе с целью снятия с себя отлучения? Даже если предположить, что Филипп действительно предпринимал попытки установить контакт, то возможно оригинал письма содержал такие места, которые делали его малопригодным для указанной цели. Ричард вновь мог оказать Леопольду столь незначительную услугу, — в конце концов, в его окружении были лучше осведомлены об особенностях французского делопроизводства, чем в Вене, — и в этом случае, когда ему ничего не надо было доказывать, не только бы не пострадал от самооговора, но, скорее, выиграл бы. И если родиной этого письма, которое приводит Ансберт, не была Австрия, остается одно из двух: это доказательство либо гибкости Ричарда, либо неверной оценки Филиппом ситуации.

Как бы там ни было, у нас достаточно свидетельств того, что Ричард был способен на весьма длительное притворство. В случае с Леопольдом он совершенно очевидно дожидался своего освобождения, прежде чем сбросить маску желания сотрудничества. Во время плена его могло совершенно не интересовать отлучение Леопольда, но поскольку подобная перспектива все же постоянно маячила перед глазами последнего, его опасения можно было бы использовать для оказания на него еще большего давления. Временно удовлетворить Бабенбергов, возможно, было для него важнее, чем добиться преждевременного и малоэффективного реванша. К тому же с переходом под юрисдикцию императора Ричард уже не смог бы получить для себя никаких поблажек путем давления церкви на герцога Австрийского. Так что официально Леопольд был отлучен только в 1194 году, и, по всей видимости, по личной инициативе Ричарда. 6 июня 1194 года папа Целестин III писал епископу Веронскому, при каких условиях с Леопольда будет снято отлучение: освобождение заложников Ричарда, аннулирование всех обязательств Ричарда перед ним, покаяние и служба в Святой Земле в течение такого периода времени, какой английский король провел в плену. Но Леопольд и не думал отказываться от своих требований. Едва успевает истечь установленный в Вормсе семимесячный с момента освобождения Ричарда срок, а тот не выполняет ни единого своего обязательства, Леопольд направляет ему серьезное предупреждение о том, что жизнь семи заложников, которыми он поручился за исполнение последнего соглашения, в большой опасности. Говден сообщает, что он якобы поклялся их казнить. Среди них находился младший сын Генриха Льва, Вильгельм, предок всех будущих гвельфов. Ричард сразу же оценил серьезность ситуации, возможно, вспомнив о том, как он сам решил судьбу заложников Акки в ответ на медлительность Салах ад-Дина, и предпочел — в опровержение всех подозрений в обратном, — остаться верным слову, данному Леопольду. 12 декабря 1194 года в Вену в качестве представителя заложников отправился Бодуэн Бетюнский вместе с племянницей Ричарда и дочерью Исаака. О пересылке денег мы пока ничего не слышим, но распоряжение об освобождении Исаака хорошо бы вписалось в это время, так как в 1195 году тот снова оказывается на свободе, что, однако, ничего не дало ни Бабенбергам, ни ему самому, поскольку в том же году он умирает, и, как говорили, от яда. Когда Бодуэн прибывает в Австрию, он узнает о смерти герцога Леопольда и отправляется с обеими принцессами в обратный путь. Ричард вел с Леопольдом игру на выигрыш времени, и исполнение обязательств по Вюрцбургскому договору было в конце концов отсрочено, а его расчет оправдался. Когда 31 декабря 1194 года в Граце Леопольд умирал после неудачного падения с коня, он, в надежде получить освобождение от наложенного на него отлучения, избавил Ричарда от всех обязательств и обязал своих наследников исполнить его клятвенное обещание. И юный Фридрих Австрийский уже не мог этому воспротивиться, поскольку архиепископ Зальцбургский поставил в зависимость от сыновьего послушания возможность захоронения отца по обряду церкви и пригрозил интердиктом всей стране. Уже 25 января 1195 года Ричард мог поблагодарить архиепископа за освобождение своих заложников, при этом попросил его похлопотать о возмещении выплаченного им денежного выкупа. То, что архиепископ Адальберт Зальцбургский, присутствовавший при освобождении Ричарда в Майнце и находившийся у смертного одра Леопольда, энергично выступал за исполнение папской воли и отстаивал интересы Ричарда, следует из письма, которое он написал в начале 1195 года папе Целестину о предсмертных часах Леопольда. Из него мы узнаем, что Леопольд готов был отказаться от тех 20000 марок, которые причитались ему непосредственно от Ричарда, а не от императора, «et uno»[137] а также от тех 1000 марок, которые, возможно, представляли собой проценты: при этом он признается в том, что у него остаются еще 4000 марок из назначенных ему откупных денег, и от Говдена мы узнаем, что его сын был готов передать эту сумму с отъезжавшими домой заложниками, но те из-за риска быть ограбленными в дороге отказались взять деньги для передачи Ричарду.

Возникает вопрос, насколько выгоден был для Леопольда Вюрцбургский договор. Нефинансовые его условия, открывающие большие перспективы в будущем, остались невыполненными, а денежная доля получилась, по крайней мере, на 20000 марок меньше, чем ожидалось. Источники, которые опираются на факты, действительно имевшие в то время место, приписывают денежному выкупу Ричарда определенную роль в расширении Вены, основании там Нового города, закладке укреплений Эннса и Хайнбурга и стабилизации венского пфеннига. Для года с небольшим, который в лучшем случае оставался в распоряжении Леопольда, это была бы слишком широкомасштабная программа. Но что-то из названного было определенно сделано, так как до своей смерти он все же успел потратить определенную часть суммы. Если же мы попытаемся представить себе сумму, которую в итоге Ричард выплатил императору, вновь вспоминается доля Леопольда. Но при этом сейчас уже установлены два факта: совершенно невероятно, чтобы Леопольд, позиция которого не могла укрепиться после Вюрцбурга, повысил бы свои требования сверх 50000 марок, а от императора он мог получить лишь 30000 марок, и лишь в том случае, если бы тот, несмотря на ожидавшиеся от Ричарда еще большие суммы, сразу же и сполна расплатился бы с Леопольдом. Здесь появляется элемент неуверенности: нам неизвестно, насколько пунктуально расплачивался император, и все свидетельства источников о полученной Леопольдом выгоде в итоге лишены достоверности. Не вызывает сомнения лишь то, что он не мог получить от Ричарда непосредственно ничего, что было бы достойно упоминания, иначе в сделанных расчетах доля императора оказалась бы слишком мала.

И все же финансовую выгоду Бабенберги могли получить, хотя бы она даже была меньше ожидаемой, и пока Ричард был жив, она оставалась бы ненадежной. Собственно говоря, совершив авантюру Леопольд вышел за пределы своих возможностей, так как чего папа не рискнул бы без опасения последствий предпринять по отношению к императору, то могло быть легко и в любое время осуществлено по отношению к какому-то австрийскому герцогу: отлучение и интердикт. Интердикт, распространявшийся на всю страну, при котором, помимо всего прочего, запрещалось производить обрядовые захоронения, представлял настолько сильное средство воздействия, что против него невозможно было долго устоять. С такой перспективой Австрия вновь столкнулась в 1198 году. Сразу после избрания нового папы, Иннокентия III, Ричард обратился к нему с просьбой посодействовать в вопросе возвращения уплаченных в качестве выкупа денег. В отношении австрийской доли папа обещал немедленно удовлетворить его просьбу, и 30 мая 1198 года он направил герцогу Фридриху послание, в котором под угрозой церковных санкций приказывал тому вернуть уплаченный Ричардом выкуп. Но поскольку незадолго до этого по дороге из крестового похода Фридрих скончался, послание это до адресата не дошло. Нет ни малейших оснований предполагать, что Ричард отказался бы от своего требования в пользу брата Фридриха, Леопольда VI, но из-за смены власти в Австрии случилась задержка, а через год не стало и самого Ричарда. Ему удалось держать Леопольда в узде, использовав его амбиции для собственной безопасности.

МЕЖДУ ШПЕЙЕРОМ И ВОРМСОМ

Второй этап плена Ричарда, длившийся с Вербного воскресенья, 21 марта, до 29 июня 1193 года, то есть от рейхстага в Шпейере до рейхстага в Вормсе, является наиболее насыщенным событиями и документированным периодом его пребывания в Германии. 21 марта состоялись первые переговоры между Ричардом и императором, они велись через посредника и закончились неудачей. Ричард отказывается удовлетворить требования императора, даже если это будет стоить ему жизни, как сообщает Говден. На следующий день, в понедельник страстной недели, Шпейер становится свидетелем торжественного въезда Ричарда в город. Собрание князей становится верховным судом, перед которым император обвиняет Ричарда в различных преступлениях. Тягчайшими среди пунктов обвинения были соучастие в убийстве Конрада Монферратского и предательства в Святой Земле; впрочем, оба эти деликта император упомянул в своем письме к Филиппу.

Однако собрание князей в Шпейере никак нельзя было назвать представительным. К сожалению, список свидетелей документа, составленного 23 марта, в высшей степени скуден, а составленный на праздник Пасхи и вовсе заставляет думать скорее о семейной встрече дома Гогенштауфенов, в которой помимо нескольких князей церкви, преимущественно из ближайших окрестностей, участвовали только графы и государственные высшие чиновники. И ничего удивительного, поскольку влиятельные князья в ту пору находились в оппозиции к императору. Высоким рангом из присутствующих, если не считать двух Конрадов — пфальцграфа Рейнского, дяди Генриха, и герцога Швабского, — могли похвастаться разве что Отто, пфальцграф Бургундский, еще один брат Генриха, архиепископ Трира и епископы Шпейера, Ворсма, Пассау, Фрайзинга и Цайеца, а также Леопольд Австрийский. Любопытно отметить участие старшего пастора Кельна Адольфа, который в последующие шесть месяцев станет архиепископом Кельна и одним из самых решительных сторонников Ричарда.

Являлся ли подобный состав судей столь же компетентным для вынесения приговора как и любой другой? Во всяком случае, как мы уже видели, Леопольд поставил условия передачи Ричарда, и, если некоторые выдвинутые императором к последнему требования еще могли рассматриваться в качестве меры наказания по вынесенному приговору, то о других такого не скажешь, так что Ричарду, но и в не меньшей степени его стране, которой предстояло собирать деньги, должны были быть предъявлены побудительные мотивы к исполнению обязательств. Если обвинительный приговор и был запланирован, то, надо признать, что Генрих VI не знал, как провести соответствующий процесс. Напротив, этот рейхстаг предоставил Ричарду возможность блистательно оправдаться. Не только английские хронисты свидетельствуют об истинно королевской манере держать себя, продемонстрированной Ричардом, но и придворный поэт Филиппа Гийом Бретонский рисует в своих Philippidos весьма импозантную картину поведения Ричарда в Шпейере. Словно он находился в тронном зале Линкольна или Канн и произносил тронную речь. «Cordo leonino»[138] умел защищаться и готов был вызвать на единоборство любого, кто бы осмелился упрекнуть его в предательстве, — подробность, о которой сообщает также Петр Эбулоский в панегирике, посвященном Генриху VI. При этом мы узнаем, что, предъявляя красноречивые аргументы в свою защиту, он не переходит границ расчетливой скромности. В конце своей речи он склоняется или преклоняет колено, и среди воцарившей в зале тишины Генрих VJ вдруг чувствует, что ему не остается ничего иного, как скрепить поцелуем их примирение. Все обвинения сняты и больше никогда о них не было речи.

Даже если обвинение было всего лишь средством запугивания и события разворачивались вопреки желаниям Генриха, процесс все-гаки решил для него важную задачу: свою позицию в отношении Ричарда теперь он мог по меньшей мере как-то оправдать. И хотя законных оснований для удержания Ричарда больше не существовало, элегантная инсценировка примирения удовлетворила, казалось, всех. Едва успев «побрататься» с Ричардом, Генрих изъявляет желание примирить его с Филиппом, и, как пишет Говден, в благодарность за хлопоты, «mediante duce Austriae»[139], и «quasi pro mercede»[140] Ричард готов заплатить ему 300000 серебряных марок. Но и это еще не все, благоволение императора простирается гораздо дальше: Генрих VI делает вид, будто деньги эти в качестве подарка не примет. Если ему не удастся примирение, Ричард будет отпущен с богом. Впутывание во все эти дела Филиппа едва ли было приятно Ричарду, — этим император, по-видимому, намекал на свое недовольство последним, — но, по крайней мере, открыто, так чтобы не переполошился Леопольд, Ричард подтверждает готовность заплатить ранее оговоренную сумму, которую, ввиду оправдания Ричарда по всем пунктам обвинения, официально уже нельзя было назвать выкупом. Хотя подобным формальностям никто тогда не придавал значения, Ричард их все же достойно оценил: своим поведением он доказал, что прекрасно осознает то обстоятельство, что дело разбирается не у него на родине, и он не собирается смешивать право с правом сильного и не провоцирует Генриха VI, напротив, охотно подыграет ему и поможет не уронить престиж. Согласно Дицето, определенно несколько путающего даты, на следующий день, во вторник 23 марта, Леопольд официально передает Ричарда императору. В святой четверг, 25 марта, вступает в силу «мир», стоивший английскому королю 100000 кельнских серебряных марок, а также 50 полностью укомплектованных галер и 200 рыцарей, выделенных императору на год.

На следующий день, в страстную пятницу, 26 марта, Ричард пишет приору и Кентерберийскому конвенту послание, в котором призывает церковь не поскупиться при сборе денег на выкуп. Он сообщает, что «nullo modo»[141] не сможет получить свободу, не внеся 100000 марок. Далее Ричард информирует монахов о том, что император поцеловал его в знак дружбы и пообещал ему и его королевству «consilium et auxilium»[142]. При этом наметился коренной поворот в их отношениях, поскольку, когда после заключения соглашения явились послы Филиппа и заявили о прекращении его вассальных обязательств по отношению к Франции, что de facto уже произошло в силу принятия от Иоанна ленной присяги в отношении владений Ричарда, a de jure означало объявление войны, Генрих отослал их с негодованием. Ричард при этом подтверждает готовность ответить по всем обвинениям в курии Филиппа, что, впрочем, его ни к чему не обязывало, ведь теперь он был не волен распоряжаться собой, а когда выйдет на свободу, в оправданиях отпадет нужда. Подобное развитие событий, а именно, довольно запоздалое появление французских герольдов войны в Шпейере, пожалуй, можно рассматривать как доказательство абсолютной убежденности Филиппа в осуждении Ричарда в Шпейре, на основании чего можно сделать вывод о сговоре французского короля с императором и соответствующих планах Филиппа. Несвоевременность очевидна. Но поскольку осуждения Ричарда не последовало, то время для французской пропаганды оказалось не самым подходящим: Ричард даже доказал свою невиновность — согласно Коггесхэйлу и Philippidos, император включил в свою обвинительную речь даже упрек Филиппа, будто Ричард хотел его, своего сеньора, убить с помощью ассасинов, и в виду того, что это обвинение разделило судьбу прочих, объявление французами войны лишь доказывало злые намерения Филиппа, воспользовавшегося беззащитным положением пленного. Даже если прямой выгоды в этом для Ричарда не было, все же это доказывает, что с его появлением в Германии, средства направленной против него кампании перестали действовать. Больше не представлялось возможным вешать на него беспочвенные обвинения, и, если это не могло помочь ему во взаимоотношениях с императором, то способствовало вербовке союзников. Император, казалось, всерьез отнесся к своей «посреднической миссии» и принял доставленное архиепископом Реймским предложение о личной встрече с французским королем, которая должна была состояться 25 июня в традиционном месте германо-французских встреч на границе между Вокулером и Тулем. Это, должно быть, сильно встревожило Ричарда. «Рах»[143] между императором и английским королем был очень хрупок, несмотря на все заверения в обратном.

19 апреля Ричард пишет из Гагенау воодушевленное письмо на родину: ⁶⁰² император обращается с ним уважительно, и даже удалось договориться о единовременной выплате лишь 70000 марок, из чего можно заключить, что за остальные 30000 теперь появилась возможность выставить заложников. С просьбой приступить к сбору денег было связано сообщение о том, что с императором заключен «mutuum foedus amoris»[144], который был бы взаимовыгоден «in jure suo obtinendo et retinendo»[145]. Надо понимать, имелась в виду помощь Генриха в отвоевании потерянных французских владений Ричарда за содействие последнего в завоевании Сицилии. Чтобы подчеркнуть значение этого союза, Ричард заверяет, что, даже будучи свободным, охотно заплатил бы эту сумму, а то и большую. Но мы не настолько наивны, чтобы принимать это за чистую монету. Просто надо было морально поддержать своих, тех, кому предстояло напрячь до предела свои силы при сборе необходимой суммы, а также подготовить всех к тому, что освобождение может стоить еще дороже, поскольку он прекрасно понимал принципиальное противоречие его интересов с интересами императора. В скрепленном золотой печатью послании императора,⁶⁰³ датированном тем же числом, 19 апреля, и адресованном английской знати, похоже, только ей, а не вассалам французских владений Ричарда, толкование тогдашних отношений, представленное Ричардом, получает полное подтверждение: «in concordia et bona pace»[146] пребывает Генрих с английским королем, который для него «carissimus noster»[147], следовательно, они «corde et animo uniti»[148]. Но о пакте взаимопомощи в письме императора, однако, нет ни слова, так что упомянутое соглашение, скорее, следует понимать как принятие Ричардом финансовых обязательств, а смысл письма усматривать в напоминании о настоятельной необходимости сбора денег, завуалированном смутными обещаниями и угрозами. После подобного недвусмысленного намека на то, что только после уплаты выкупа он сможет получить свободу, становилось маловероятно, чтобы Ричард мог рассчитывать на скорое возвращение домой.

И совсем непонятно, чем объяснить кратковременное заточение Ричарда в государственной темнице Трифельс. Быть может, этот замок из красного песчаника, расположенный в Райнпфальце, с самого начала должен был стать тюрьмой Ричарда, так что неожиданный перевод его туда не следует воспринимать как резкую перемену в отношении к нему императора по сравнению со Шпейером, или, как предполагают английские источники, причина тому кроется во влиянии французских послов на Генриха, заставивших его изменить свои взгляды. Этот перевод можно рассматривать в качестве вынужденной меры предосторожности ввиду активности княжеской оппозиции и, таким образом, как совершенно нейтральное по отношению к Ричарду действие. В любом случае эта изоляция была в высшей степени нежелательна для английского короля. К счастью, в Трифельсе он провел не более трех недель, судя по его путевому журналу: 30 марта он пишет еще из Шпейера, 19 апреля — уже из Гагенау, живописного, несомненно комфортабельного, вместе с тем хорошо укрепленного императорского замка в Эльзасе, где, благодаря присутствию самого Генриха, Ричарда окружили атмосферой придворной любезности, полагавшейся гостям королевских кровей. Бесценную услугу освобождения из темницы оказал ему, однако, не трубадур Бдондель, приключения которого местные предания, в отличие от австрийских, переносят в Трифельс, но вполне реальный верноподданный, объявленный в Англии вне закона канцлер Лоншан, приехавший, чтобы провести с императором переговоры о судьбе Ричарда, как писал последний в письме из Гагенау. Связи с родиной постепенно налаживались, но основы политики открытого подыгрывания императору и тайного противодействия официальной линии сотрудничества были заложены именно в Шпейере. Здесь побывали не только аббаты Боксли и Робертсбридж, но и друг и сподвижник Ричарда по крестовому походу будущий архиепископ Кентерберийский Хьюберт Уолтер. Незаметно для императора здесь на пороге великих переговоров в обстановке строжайшей секретности были достигнуты договоренности, которые, несмотря на полную недооценку их значения в исторической литературе, следует отнести к важнейшим достижениям Ричарда в период пребывания в плену, в чем у нас еще будет возможность убедиться.

29 июня, после состоявшейся 25 июня последней пробы сил с императором, переговоры подошли к своей финальной стадии в Вормсе. На сей раз рейхстаг был более представительным, что доказывает список свидетелей договора: среди видных участников теперь можно заметить примирившихся с императором герцогов Брабантского и Лимбургского, а также ландграфа Тюрингского и маркграфа Мейсенского; участие Леопольда Австрийского, напротив, не засвидетельствовано. Некоторые важные для него требования в Вормский договор, который нам известен в изложении Говдена, не включены, а именно, положения, касающиеся Исаака и его дочери, хотя они могли попасть в дополнительное соглашение, поскольку Говден упоминает о них в другом месте. Однако в договор с императором был включен пункт о выдаче племянницы Ричарда за сына Леопольда не позднее, чем через семь месяцев после освобождения английского короля. Но вернемся к основным положениям договора: Ричард обязан — без обоснования причин — заплатить 100000 серебряных марок, для взвешивания и опечатывания которых в Лондон будут направлены представители императора. В качестве гарантии уплаты остальных 50000 марок Ричард будет обязан выставить заложников: 60 человек за 30000 марок императору и семь человек за 20000 марок герцогу Австрийскому. После выплаты первой суммы и предоставления заложников за вторую Ричарду должны были возвратить свободу. При этом обращает на себя внимание увеличение суммы выкупа в полтора раза против первоначально оговоренной и новое распределение долей между императором и герцогом: Леопольд больше не участвует на равных в дележе надбавки и должен из общей суммы получить теперь не 50000 непосредственно от императора, но только 30000, а остальные 20000 уже от самого Ричарда. Он должен был согласиться на отсрочку платежа, что в итоге, как мы увидим, приведет к недополучению предназначавшейся ему суммы. Таким образом, император получал от Ричарда 130000 марок, из которых должен был передать Леопольду 30000, после чего у него осталось бы 100000. Следовательно, по сравнению с Вюрцбургским договором его доля увеличивалась на 100 процентов. Это перераспределение выкупа, а также соотношение выставляемых заложников, как нельзя лучше соответствовало различию в ранге между императором и герцогом, и Генрих с Ричардом без особого труда договорились между собой за счет Леопольда. Но то, что Леопольд в общей сложности не мог рассчитывать больше, чем на 50000 тысяч, ясно вытекает из выкупного характера этого платежа.

Даже если бы Говден ничего не сказал на этот счет, нетрудно было бы догадаться, что дополнительная сумма заменила первоначальное требование о предоставлении непосредственной помощи в сицилийском походе. О ней, собственно говоря, больше нигде не вспоминается, да и в секретном протоколе она не могла быть зафиксирована, поскольку в противном случае из-за невыполнения этого обязательства Ричардом после его возвращения домой между ним и Генрихом наверняка возникли бы серьезные проблемы. Однако, и это наиболее любопытная часть соглашения, даже от этих финансовых претензий Ричард мог быть частично освобожден, а именно, посредством обязательства, которое исполнил бы не он сам, а его шурин, Генрих Лев, с кем император до сих пор враждовал: «Но если Его Величество король исполнит обещание, данное Его Высочеству императору в отношении Генриха, бывшего герцога Саксонского», — говорилось в договоре (этот пункт обозначает альтернативное решение, к нему никогда не относились с большим доверием), — тогда император удовлетворил бы из собственной доли требования Леопольда в размере 20000 марок и Ричарду не пришлось бы выставлять за эту сумму заложников. Следовательно, речь должна была идти о каком-то важном обязательстве Генриха Льва, если император соглашался расстаться с такой суммой, и возникает вопрос, чем именно мог сберечь Генрих Лев своему шурину 20000 марок. Помимо личного поощрения английским королем племянника из династии Вельфов у нас не имеется ни единого доказательства существования доверительных отношений между Ричардом и самим Генрихом Львом, и обязательство последний не исполнил. Часто обсуждаемый вопрос, а что бы это могло значить, оставим открытым. Для нас важнее взаимообусловленность как таковая: попытка замены финансового обязательства, пришедшего, в свою очередь, на смену первоначально военному, на политическое. Но самым важным безусловно является то, что в конце договора делается ссылка на секретное соглашение, оформленное в скрепленном печатями с обеих сторон документе и определяемое в качестве неотъемлемой части заключенного договора. Неужели речь шла о письменном закреплении положений, касающихся судьбы Кипра, интересовавшей Леопольда? Тоща непонятно, почему этот вопрос, открыто обсуждавшийся в Вюрцбурце, вдруг стал закрытой темой. Кроме того, Исаака освободили на условиях «sine restitutione imperii»[149], что не могло привести к возникновению политически взрывоопасной ситуации, а планируемая Леопольдом финансовая операция по продаже его дочери едва ли могла иметь такое большое значение для Генриха VI, чтобы он включал ее в свой договор с Ричардом. Таким образом, разгадку тайны этого секретного протокола следует искать совсем в другом месте. Единственное обязательство императора по договору состояло в обеспечении безопасного проезда Ричарда до порта, из которого он пожелал бы отплыть в Англию. Следовательно, ни о какой взаимности в договоре речь не идет и на паритетные начала нет ни малейших указаний.

Чтобы пробиться к истине сквозь тогдашние официальные высказывания относительно пленения Ричарда, нам пришлось отмести в сторону все наслоения красивой лжи, как это приходится делать при оценке политических заявлений во все времена. Неоднократно мы уже указывали на приукрашивание действительности и стыдливое использование эвфемизмов, например, неупотребление с самого начала неблагозвучного слова «выкуп», определение доли Леопольда как приданого за племянницей Ричарда. Слышали мы уже и об обмене любезностями в Шпейере и о том, что Ричард сам предложил Генриху деньги, а именно, в знак признательности за предстоящее «примирение» с Филиппом, которое было в принципе невозможно и нежелательно как вмешательство в чужие дела. И когда император заявил, что в случае неудачи примирения отпустит Ричарда без выкупа, то тот должен был услышать в его словах угрозу — он может получить столько же и от Филиппа. если выдаст ему Ричарда. В Германии наступило классическое время изысканных манер, и утонченность, поражающая нас в придворных эпосах того времени, осязаемо ощущается и в этой придворной пьесе, разыгрываемой для всего мира Ричардом и Генрихом при каждой публичной встрече. И никого не должно удивлять изъятие из официального оборота определенных понятий, контрастирующих с обшей концепцией прекрасного. Чисто филологическое толкование текста без учета политической реальности должно привести к тому, что по Вюрцбургскому договору от Ричарда требовалась лишь военная помощь в сицилийском походе, после чего, если принимать на веру упомянутое выше его собственное письмо из Гагенау, появляется пакт о взаимопомощи. И все это не имеет ничего общего с потребованной от него в конце присяги ленной зависимости Англии от Германии. Эго предложение о присяге сделано, скорее всего, им самим, а вернее, его матерью для выхода из критической ситуации. При таком подходе, учитывая неизменно колеблющуюся позицию Генриха VI, пришлось бы предположить, что положение Ричарда попеременно то улучшалось, то ухудшалось. А это привело бы к совершенно неадекватной оценке обоих противников. Подобный подход не учитывает прежде всего различных требований к режиссуре, предъявляемых нашими героями: императору, должно быть, было важно, чтобы присяга Ричарда выглядела как полностью добровольная, а для того как нельзя лучше было бы принести ее уже после своего освобождения. Но если Генрих и не имел бы ничего против более ранних сроков принесения присяги, то у Ричарда на этот счет были серьезные возражения, что можно заключить из его сопротивления — «nес etiam pro mortis periculo»[150] не желал он, согласно Говдену, во время встречи в Шпейере удовлетворить требования Генриха, — а также в силу напряженности, возникшей в их отношениях перед Вормским рейхстагом, и, наконец, перед Майнцским. Но при этом упускается из виду прежде всего то обстоятельство, что личное участие в военном походе, предоставление флота и дружины, чего требовал от него Вюрцбургский договор с Генрихом VI и Леопольдом, — не что иное, как сама суть обязанностей вассала. Военная помощь без hominium между неравными по рангу — такого в ту пору практически никогда не случалось. Теоретически между императором и королем существует иерархическая ступенька — по крайней мере, для Генриха, — тем более, в пленнике он еще меньше мог видеть себе равного. И поскольку после возникновения между ними разлада Ричард в конце концов все же приносит вассальную клятву, то, надо полагать, подобное требование, хотя никогда и не предъявлялось публично, все же возникло еще в самом начале и было зафиксировано в упоминавшемся секретном дополнительном соглашении к Вормскому договору. Можно было бы возразить, что вассалитет не обязательно должен быть связан с превращением Англии в лен, — аргумент, к рассмотрению которого мы еще вернемся, — но я считаю, что Генрих с самого начала стремился к этому оптимальному для него решению с соблюдением всех формальностей.

В этом пункте Ричард мог занести в Вормсе в свой актив решительную победу: она выражалась в снятии требований о личной военной повинности, о предоставлении флота, который приобретал для Англии как островного государства жизненно важное значение, и о командировании рыцарской дружины. Все это было не только чрезвычайно обременительно, но из-за состояния войны с Францией могло иметь трагические последствия. Ричард начал бороться за отмену этих требований сразу же после того, как они впервые были выдвинуты в Вюрцбургском договоре, и уже в Шпейере ему удалось добиться того, что первоначально бессрочная военная помощь была заменена на годичную, теперь же это положение и вовсе было изъято. Поэтому правильнее говорить сейчас не о повышении суммы выкупа в Вормсе, а, скорее, о замене, в сущности, военно-политического обязательства чисто финансовым. О связывании Ричарда узами вассальной зависимости открыто речь пока не заходит, да и суть их теперь выхолощена: император отказывается от власти ради денег. Ричард, однако, не перестает размышлять о том, как сократить это дополнительное денежное обязательство, что доказывает статья, относящаяся к Генриху Льву, и, в конце концов, ему удается заплатить лишь часть этих фактически откупных денег. И снова капиталы Плантагенетов играют роль политического оружия. Секретность должна была помочь Генриху инсценировать особо впечатляющий спектакль освобождения Ричарда, но для самого Ричарда она несомненно исполнила ту же функцию, которую в свое время имело им самим взятое, но хранимое в тайне обязательство жениться на Алисе, он и не думал его выполнять.

Все это лишний раз убеждает, сколь ненадежны выводы, сделанные на основе умолчания; (например, поскольку о ленной присяге нигде не упоминается, значит, ее никогда не требовали), и сколь мало можно почерпнуть, дословно трактуя публичные письма Ричарда. Когда он пишет о mutum foedus amons, что современные авторы берут на веру, то ясно, что он желает подчеркнуть взаимность установившихся отношений, которые, однако, подразумеваются и в вассальной зависимости, чтобы преодолеть таким своеобразным способом недостаток дозволенных языковых средств и намекнуть о том, как много ему потребуется денег. Из этого определения столь же оправдано делать вывод о существенной взаимности обязательств, как и из более пространного высказывания Ричарда о том, что каждый из них, заключая договор «contra omnes vivintes in jure suo obtinendo et retmendo»[151], обязался помогать другому. Речь шла в первую очередь о праве захвата, а именно, о завоевании Генрихом Сицилии, тогда как самое большее, чего мог ожидать от императора в политическом отношении Ричард, — это соблюдения нейтралитета. А самой большой помощью должна была стать невыдача его Франции. Для «договора о дружбе», разумеется, отсутствовали самые примитивные предпосылки. Разбой в сочетании с шантажом и в те времена едва ли мог служить основой полюбовной сделки (foedus amoris), но уж по крайней мере современным исследователям жизни Ричарда должно было бы стать ясно, что его нельзя упрекнуть в настоящей любви к Генриху VI, как в свое время и к Филиппу.

Если говорить о достижениях дипломатии Ричарда до Вормса, можно было бы еще раз вспомнить все вышесказанное. Фарс дружбы растянулся на целые месяцы, что Генриху, определенно, давалось с меньшими усилиями. У него не оставалось причин злиться, он даже мог обнаружить, что эти фиктивные отношения и ему самому могут пойти на пользу, но жизненно необходимой эта комедия для него не была. Другое дело для Ричарда: суть заключалось не только в сохранении престижа — не содержаться как каторжник и не выступать беспомощной жертвой насилия, — время выдвигало на передний план более важные задачи — не допустить объединения двух врагов: Генриха VI и Филиппа. Он счел необходимым заключить прочный союз с одним против другого, поэтому в данном случае необходимо было убедить Генриха в выгодах дружбы с ним и в его преданности. И уже не впервые мы видим, как Ричард становится «другом» своего смертельного врага против другого, не менее смертельного. В точности повторяется схема, впервые обозначившаяся, когда он с помощью Филиппа боролся со своим отцом. О сдержанности Ричарда по отношению к Леопольду, с которым у него были общие интересы, мы тоже уже слышали. Следовательно, инициатором и бенефициарием «дружбы» с императором совершенно однозначно следует признать Ричарда.

Скачком от «inimicus imperii»[152], которым Ричард был в декабре 1192 года, до «carissimus»[153] в апреле 1193 года, Ричард закладывает фундамент всем успехам, достигнутым в плену. Он осуществил этот скачок благодаря целому ряду своих личных качеств, которые, совершенно не согласуясь с приписываемой ему аполитичной и безрассудной заносчивостью, заставляли Генриха играть на людях по отношению к нему роль доброжелательного друга, что давало Ричарду несомненные преимущества. К этим качествам, в первую очередь, принадлежит чувство реальности, позволявшее адекватно реагировать на события. Он знал цену себе и своему кошельку, и мог удовлетворять как императорские, так и герцогские денежные аппетиты, но лишь до тех пор, пока оставался недосягаемым для Филиппа. После Шпейера Ричард отказывается от всякого выяснения своего правового статуса и делает все возможное, чтобы хотя бы временно завуалировать несправедливый характер оказываемого на него нажима. И если с английской стороны и предпринимались попытки решить проблему с помощью Рима, то это было лишь на самой ранней стадии его плена, после «Союза дружбы» с императором, ни тому, ни, как уже отмечалось, Леопольду, пока можно было не опасаться отлучения от церкви: в данный момент оно не отвечало бы интересам Ричарда. Его уступчивость и отсутствие возражений, несмотря на столь огромную сумму выкупа, в конце концов, успокоили императора. По такому важному для императора требованию, как принесение ленной присяги, Ричард изменил позицию с первоначально категорического отказа до, по крайней мере, видимого подчинения. И это не давало никакого повода для ужесточения режима его содержания. Столь предупредительного человека, рассыпающегося в похвалах императору, едва обмолвившемуся о возможности оказания помощи против Франции, он не мог лишить скромных радостей жизни в одном из рейнских городков и заточить в темницу.

Непонятно тем не менее, как Ричарду удалось добиться столь неограниченной свободы перемещения, ведь в интересах императора было бы содержать его по возможности в самой строжайшей изоляции, для чего, надо полагать, и предназначался первоначально Трифельс. Но между концом мая и концом сентября 1193 года мы можем обнаружить множество документальных подтверждений пребывания Ричарда в Вормсе, причем довольно продолжительного, а затем, с конца ноября 1193 года и до конца января 1194 года в Шпейере, тогда как Генрих постоянно находится в Рейн-Майнской провинции. Города эти были культурно-историческими центрами Германии, где находились императорские соборы и связанные с ними епископские пфальцы, принимавшие при приезде императора его двор и служившие местом проведения рейхстагов. Здесь теперь проводил время Ричард. В Шпейере, кроме усыпальницы императора салических франков, находились гробницы матери Генриха и его малолетней сестры Агнессы, через которую Ричард чуть было не породнился с Генрихом какой-то десяток лег тому назад. «Ze Wormez bi dem Rine», то есть, перед «кафедральным собором», а также там, где долгое время пролегал путь Ричарда от его резиденции к собору, было место известного спора королев из «Песни о Нибелунгах». И всего через несколько лет после Ричарда один, по-видимому, австрийский поэт, тесно связанный с Веной и интересующимся литературой епископом Пассау, знавшим Ричарда в те времена, введет в решающую битву «Песни о Нибелунгах» героя с таким не вписывающимся в контекст именем как «Ritschart». Примерно через сорок лет, в 1235 году, в Вормсе сыграют свадьбу между родившимся у Генриха в 1194 году сыном Фридрихом II и племянницей Ричарда, Изабеллой, сестрой Генриха III; и хотя жених и невеста были столь близкими родственниками соответственно Генриха и Ричарда, политический мир к тому времени совершенно преобразился, и ни отца, ни дяди уже десятки лет не было в живых. Таким образом, в наиболее активный период своего пребывания в плену Ричард жил в Вормсе — городе, игравшем немаловажную роль в жизни Германии и предоставлявшем широкие возможности для связи с внешним миром. И отсюда он не только развивал государственную деятельность с официальной корреспонденцией, но и вел тайную дипломатию и поддерживал тайные связи, которые противоречили интересам императора.

Постоянный наплыв гостей из всех уголков империи удивлял местных жителей, сообщает Дицето, а Ньюбург замечает, что на протяжении всего плена в Ричарде принимали деятельное участие его соотечественники. И король не только посылает из Германии указы, но и руководит церковными назначениями, разрешает и повелевает, как истинный король. Оживленные контакты с отчизной выбивают почву из-под ног Иоанна и Филиппа, ведущих пропаганду против Ричарда. Ведь, если вначале Иоанн утверждал, что его брата больше нет в живых, то позднее он стал уверять, очевидно полагаясь на заверения Филиппа, что Ричард никогда не вернется. Но и этому верили все меньше и меньше — возвращавшиеся из Германии привозили с собой совсем иные известия, а именно, что освобождение задерживается только из-за промедления со сбором выкупа, и механизм сбора средств набирал новые обороты. Ричард распорядился завести ведомость, где указывать имена пожертвователей и вносимые ими суммы, чтобы он мог знать сколько и кому должен, и выявляются удивительные последствия. Королева-мать и юстициарии, ведавшие практической стороной дела, обложили для начала все рыцарские поместья, ввели общий налог на светские сословия в размере четверти годового дохода и реквизировали у церкви всю золотую и серебряную утварь, стоимость которой Ричард впоследствии частично возместил.

Среди тех, кто посетил Ричарда в плену, было немало доверенных лиц короля, через которых он передавал секретные послания. Из его канцелярии вместе с ним в плен попал магистр Филипп, позднее к ним присоединится канцлер Лоншан, как и многие другие. Согласованность действий с лондонским правительством была отменная, поскольку Ричард имел возможность не только передавать свои пожелания, но и позаботиться о том, чтобы его на первый взгляд не совсем понятные распоряжения верно истолковывались. Дицето сообщает об одном адресованном верховному судье Уолтеру Руанскому послании, в котором Ричард отдает распоряжение исполнять только те его указания, которые будут для него полезны и не уронят его чести, а на прочие не обращать внимания. Это свидетельствует о его вере в способность правительства принимать решения, и посему не выглядит столь двусмысленно, как могло показаться вначале, поскольку, с одной стороны, все друг друга знают, а с другой, в то время меньше доверяли писаному слову, чем переданному устно комментарию надежного подателя письма. А в таких людях и в Германии у Ричарда недостатка не было. Для нас этот пример с письмом прекрасное доказательство его двойной стратегической игры и тактики неагрессивного, но разумного и тайного сопротивления. Есть один еще более удачный пример…

В душещипательном письме от 30 марта («mater dulcissima»[154]), которое одновременно носило как благодарственный, так и просительный характер, он обращается к матери с просьбой лично позаботиться о том, чтобы Хьюберта Уолтера избрали архиепископом Кентерберийским. Тем же числом датирован и соответствующий приказ Уолтеру Руанскому и юстициариям. Этот близкий друг Ричарда, Хьюберт Уолтер, еще по пути из крестового похода узнал в Италии о пленении Ричарда и немедленно сделал соответствующее представление в римскую курию, после чего поспешил к королю в Шпейер. Теперь Ричард хотел сделать его гарантом своего скорейшего освобождения и стабильности в Англии. Реализацию своего выбора Ричард определяет как самое свое заветное желание после стремления к свободе. И с полным основанием: и в спокойные времена своенравный архиепископ Кентерберийский был бы тяжкой обузой для английского престола, а уже теперь, когда церкви предстояло внести основную сумму выкупа, послушный первосвященник был жизненно необходим. Но и это еще не все: он должен был стать двигателем машины по сбору средств и потеснить на вершине власти Уолтера Руанского, более того, — и это ему удалось как нельзя лучше, — он должен был обеспечить на время войны с Францией мир в островном королевстве и по возможности избавить короля от английских забот в будущем. Одно это уже заставляет Ричарда умолять ни в коем случае не медлить. Того же 30 марта летит из Шпейера приказ приору и конвенту Кентерберийского монастыря, «sub omni celeritate»[155] приступить к избранию архиепископа, причем предписывается строжайше следовать указаниям королевы-матери и подателя письма протонотариуса Вильгельма де Сен-Мер Леглизского. Следовательно, такое безотлагательное распоряжение отдает Ричард, прежде чем исчезнуть в Трифельсе, а насколько он там задержится, ему было вовсе неизвестно. 30 мая Хьюберт был действительно избран. Это оказалось не таким уж простым делом, учитывая давнишние споры между епископами и монахами, из которых был найден остроумный выход, заключавшийся в том, что обе комиссии на отдельных заседаниях выбирали королевских кандидатов.

Как мы уже слышали, в 1191 году монахи выбрали Режинальда Батского, обведя, таким образом, вокруг пальца Уолтера Руанского, который должен был обеспечить выбор королевского кандидата, и победоносно довели до конца исподволь готовившуюся интригу. Предотвратить нечто подобное на этот раз должны были авторитет Элеоноры и бдительность правительства. Определив своим кандидатом Хьюберта Уолтера, Ричард доказал всем, что в кадровых вопросах у него верные критерии: его избранник не только получил боевое крещение в крестовом походе, где напоследок возглавил делегацию к Салах ад-Дину и способствовал заключению перемирия, его авторитет был тут же признан в Англии, а это являлось хорошей предпосылкой эффективной деятельности. Даже Гервасий Кентерберийский, представлявший партию весьма критически настроенных против короля монахов, хвалебно отозвался о нем, назвав справедливым и добронравным, и вынужден был признать, что тому сразу же удалось взять под контроль ситуацию в Англии и стать объединяющим фактором внутренней политики. Но даже присутствие короля, чему свидетельство результат выборов 1191 года, не всегда обеспечивало на сто процентов избрание королевского кандидата, и еще менее способствовало тому пребывание короля в плену, усугубленное противоречивыми инструкциями и новыми интригами Саварика Батского.

28 мая Ричард пишет в Кентербери, что недавно отосланное им рекомендательное письмо, в котором он назначает своим кандидатом на пост архиепископа Саварика Батского, подлинно и составлено им «para conscientia et bona voluntate»[156]’. Правда, нигде не подтверждается надежность подателя письма. Таким образом, монахи заблаговременно получив от Ричарда рекомендательное письмо, которое совершенно, естественно, расходится с инструкциями королевы-матери, сделали королю запрос, — что само по себе показательно для авторитета находящегося в плену Ричарда, — а подлинно ли его послание вообще? В подтверждение Ричард отписал им несколько слов, но 8 июня посылает вслед, на этот раз в адрес своей матери, крайне срочное письмо, в котором просит все же, поскольку его распоряжение все еще не выполнено, — а оно было выполнено уже неделю назад, о чем Ричард, естественно не мог догадываться, — провести кандидатуру Хьюберта Уолтера. Это письмо послужило Ричарду самооправданием его — не впервые уже примененной — тактики. Он сообщает, что воля его тверда и неизменна («voluntas nostra est firma et immutabis»[157]), и в качестве примаса он желает видеть только Хьюберта Уолтера. И если он посылал рекомендательные письма в пользу кого-нибудь другого, будь то канцлера, епископа Батского или еще бог весть кого, то пусть считают, что этих писем никогда не было. Затем следует весьма примечательное выражение: дескать, вы не хуже меня знаете, «что нам, пока мы в неволе, не вольно перечить просьбам сильных мира сего и надо ходатайствовать за тех, кого мы ни под каким предлогом не желали бы продвигать». И это относилось не только к прошлому, но и к будущему. Таким образом, Ричард вновь счел своевременным внести ясность в вопрос, почему он старается быть любезным со всеми. И тут же делается приписка о несомненной надежности подателя этого письма магистра Иоанна Бридпортского.

[133] «Который там пролил за него много слез» (лат.).

[134] «Через герцога Австрийского» (лат.).

[135] Homagium (старофр.) означает то же самое, что и hominium (лат.)

[136] «С гарантией физической неприкосновенности короля Англии»

[137] «И только» (лат.).

[138] «Львиное сердце» (лат.).

[139] «Посредничество герцога Австрийского» (лат.).

[140] «Как бы в качестве платы» (лат.).

[141] «Никоим образом» (лат.).

[142] «Совет и помощь» (лат.).

[143] «Мир» (лат).

[144] «Взаимное полюбовное соглашение» (лат.).

[145] «Во осуществление и сохранение своих прав» (лат).

[146] «В мире и согласии» (лат).

[147] «Драгоценнейший наш» (лат).

[148] «Едины, как сердце и душа. (лат.).

[149] «Без права восстановления своей империи» (лат.).

[150] «Даже под угрозой смеprи.» (лат.).

[151] «Против всех и вся во осуществление и сохранение своих прав» (лат).

[152] «Врага империи» (лат).

[153] «Драгоценнейшего» (лат).

[154] «Милейшая матушка» (лат.).

[155] «Среди всех лиц духовного звания» (лат.).

[156] «По совести и доброй воле» (лат.).

[157] «Воля наша тверда и непоколебима» (лат.).