Ричард I Львиное Сердце: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Столь же неубедителен, как и предполагаемый внутренний запрет Ричарда, и другой аргумент, приводимый в подтверждение его невиновности. Как нельзя из-за прибытия гонца от Лоншана сделать вывод об особенном замешательстве Ричарда в связи со смещением канцлера и вывести на этом основании его стремление ускорить свой отъезд — что, дескать, и привело к признанию Конрада королем — так нельзя утверждать о невиновности Ричарда на основании последовавшей реакции брата Конрада, Бонифация, или его вдовы, Изабеллы, не проявивших видимой подозрительности. Согласно Амбруазу и Itinerarium, умирающий маркграф якобы приказал Изабелле передать город только Ричарду или новому королю, то есть он не испытывал ни малейших подозрений в отношении английского короля, причем незадолго до этого он к тому же разорвал союз с французами. Как бы там ни было — последовавшее в соответствии с этим источником обострение отношений между Изабеллой и французами из-за передачи власти над Тиром, должно быть, и в самом деле имело место. Французам город не достался, и это, по крайней мере, свидетельствует о том, что Изабелла и ее семья не видели необходимости искать спасения от Ричарда у французов. Хотя, возможно, они ошибались, полагая, что опасаться Ричарда нечего. Амбруаз и Itinerarium утверждают, что Ричард якобы отсоветовал своему племяннику жениться на Изабелле, заявив, что сам бы этого никогда не сделал, сославшись на ее скандальную свадьбу с Конрадом. Учитывая историю с Алисой, нельзя сказать, что это так уж маловероятно, да и нетрудно понять, почему об Изабелле он отзывался без восторга, ведь, в конце концов, именно ей он был обязан возникновению проблем с Конрадом. Хотя, возможно, он желал этим лишь подчеркнуть свое право на наделение властью, право на завоевание, равно как и, согласно Амбруазу и Itinerarium, свое право главы анжуйской династии на регулирование наследственных вопросов. Он ни в коем случае не настаивал на том, чтобы Генрих действовал по его указке, и Эракль-«Эрнуль», которые, правда, в этом пункте весьма неточны, видят в нем инициатора этого брака. Сикард утверждает, что Изабелла вынужденно вышла замуж за Генриха, тогда как Амбруаз представляет это событие исключительно в романтическом свете.

Итак, остается много открытых вопросов, но наше положение выгодно отличается от позиции отдельных хронистов, предлагающих свои скудно обоснованные мнения, так как у нас в руках гораздо большего фактического материала по этому столь отдаленному от нас по времени криминальному делу. В истории с кораблем, вытащенной на свет ради оправдания Ричарда, и в истории, приводимой арабскими источниками, обвиняющими Салах ад-Дина, имеются противоречия, но ведь иначе и быть не могло. Наконец, если спросить себя, имеются ли какие-нибудь веские аргументы против предположения о соучастии Ричарда в смертоубийстве, надо признать, что таковые отсутствуют, более того, некоторые даже утверждают, что оно напрашивается само собой. И эти общие посылки не так просто нейтрализовать обстоятельствами, бросающими тень подозрения на Салах ад-Дина. Но главная причина, не позволяющая полностью исключить причастность Ричарда к убийству Конрада, заключается в факте признания его королем. Этот взгляд на события, в котором скрывалась возможность с соблюдением приличий отодвинуть в сторону Гвидо и расчистить путь к власти Генриху в условиях, когда в противном случае после смерти Конрада уже коронованный Лузиньян, разумеется, стоял бы все же вне конкуренции, странным образом никогда не причинял неудобств биографам Ричарда. И хотя ему приписывали явно выраженную импульсивность, никто не удивился, видя, как он делает резкий поворот, который, если он предполагался всерьез, должен был свидетельствовать о хладнокровном политическом рационализме. Смена фронта была абсолютно необходима, и только таким образом можно было избежать междоусобицы в христианском лагере и общей катастрофы, все же данный выход из положения был не только трудноосуществим в психологическом плане, но и совершенно противоречил тем чертам Ричарда, которые он обычно проявлял по отношению к своим врагам. Хоровые дифирамбы его великодушию, как представляется, не совсем отражают реальность. Это всего лишь дань представлению о рыцарской добродетели, которой его наделяют при первой представившейся возможности, тогда как можно привести массу примеров, когда его поведение по отношению к Филиппу и всем, кто принадлежал к его приверженцам, — а Конрад Монферратский, несомненно, был одним из интимных его друзей, — отличалось страстной ненавистью. Всю свою жизнь он заключал тактические союзы, которые считал необходимыми: пусть с самим Филиппом или даже Генрихом VI, но он мог делать это в надежде, что придет час реванша, и судьба в этом смысле была к нему благосклонна. В Святой Земле подобной перспективы, видимо, не намечалось. Как только он покинул бы Палестину, у него не осталось бы больше эффективных средств политического воздействия, поскольку само расстояние исключало бы политическое вмешательство. Признать Конрада королем практически означало бы не только предать забвению и простить этому человеку все то, что он уже учинил и собирался учинить, но еще своими руками вознести французскую политику к вершинам славы на долгие времена, а под собственной жизнью вывести отрицательное сальдо. А ведь то, что он ставил себе в качестве задачи, — крестовый поход, его крестовый поход, — и была та цель, стремление к которой отнимало у него большую часть сил в последние годы жизни. И он, должно быть, знал, что о нем всегда будут судить по тому, насколько он справился с этой задачей. Огромные расходы и усилия — неужели все это было потрачено лишь для того, чтобы подсадить в седло какого-то там Конрада Монферратского, человека, который только и делал, что мешал ему осуществлять цель жизни и не сделал ни малейшего движения ему навстречу? В свое время он решился начать борьбу до победного конца с отцом, так как тот отказался признать его наследником престола, что можно было бы еще стерпеть, если бы Ричард оставался дома, но с чем нельзя было смириться, поскольку он хотел идти в крестовый поход. Так, по крайней мере, в глазах современников, он превратился в «отцеубийцу», чтобы сделать этот поход для себя реальностью, и теперь его результатом должно было стать вручение короны его злейшему врагу? Одно дело — политическая необходимость, совсем другое — эмоциональная возможность действовать в соответствии с ней. Ведь он еще не попал в хладнокровно расставленные Конрадом силки, у него еще были деньги и власть, и необратимый шаг был неизбежен. Против него были лишь моральные сомнения, от которых легко можно было бы избавиться с помощью аргументов о самозащите и казуистического толкования понятия вины.

Итак, каково же могло быть участие Ричарда в смерти Конрада, если таковое вообще можно предположить? Имеется одна гипотеза, учитывающая все более или менее примечательные обстоятельства, даже его столь лихо пущенные в оборот заверения в невиновности, и доказывающая, если не его виновность, то, по крайней мере, соучастие. Установлено, кто были убийцы и по чьему приказу действовали ассасины. Уже это само по себе делает вину инспиратора относительной. В качестве последнего можно представить и Салах ад-Дина который, при определенных условиях мог сделать заказ на убийство. И такое условие, каким бы маловероятным оно ни казалось, наступило: Ричард признал Конрада королем. Теоретически, он мог поступить так только потому, что догадывался, какой механизм при этом запускает в ход. И Ричарду совершенно не было необходимости использовать тех двоих вертевшихся вокруг Конрада ассасинов; достаточно было бы, чтобы вездесущие шпионы Ричарда, завербованные из местных жителей, оказались более наблюдательными, чем окружение Конрада и вскоре узнали, что делают в Тире эти два столь ревнивых в новой вере араба, И как только их раскусили, совершенно нетрудно уже было догадаться, в чьих интересах они здесь шпионили. Самого тихого намека от одного из партнеров по переговорам из партии аль-Адила было бы достаточно, чтобы подозрение превратилось в уверенность. Ричард без устали пропагандировал мир, и эмиры Салах ад-Дина тоже больше не хотели войны, продолжение которой сулил альянс с Конрадом. Проблем хватало и в других частях государства, тем более, что все более актуально стал звучать вопрос о престолонаследии. Будущий султан, аль-Адил, сделал в свое время ставку на Ричарда, и хотя брачный проект не осуществился, Конрад мог все же быть его врагом, и еще потому он мог стать на сторону Ричарда, что в сильной позиции его он мог усмотреть гарантию того, что Конрад никогда не станет королем. Разглашение тайны, случившееся по причине внутренних политических разногласий, Ричарду удалось компенсировать тем, что он пошел на признание Конрада, хотя сделал это только затем, чтобы окончательно с ним покончить. Во всяком случае, с учетом описанных случайностей и невероятностей, лично мне какая-нибудь тонкая интрига представляется более вероятной, чем пошлое предположение о невиновности.

Некоторые склонны проводить здесь параллель с его предательством отца. В отличие от своего брата, часто и без особого труда менявшего союзников, Ричард прибегал к этой возможности только как к последнему выходу из совершенно безнадежной ситуации. Его причастность к смерти Конрада, быть может, также относилась к реализации последнего выхода, и его нельзя рассматривать как бездумное устранение препятствия штурмом. В борьбе с отцом он отстаивал свое законное право, домогался утверждения своего права на трон. И он, должно быть, также считал, что имеет право распоряжаться иерусалимским престолом. Отцу он не уступил: не пожелал ни жениться на Алисе, ни отказаться от участия в крестовом походе, так как эти решения нельзя было бы отменить, и самые злокозненные интриги вокруг Алисы сводились к попыткам лишить его власти. Его отец устроил все таким образом, чтобы престолонаследие в Англии зависело от руки французской принцессы. Конрад реализовал свои притязания на престол исключительно путем нарушения права, разыграв юридический фарс «развода», что едва ли удалось бы ему с такой легкостью без поддержки французов. И теперь та же самая партия, которая способствовала скандальному аннулированию брака и досаждала ему своим кандидатом, неутомимо обвиняла его самого перед всем миром в разрыве помолвки с Алисой. И стоит ли после всего этого удивляться тому, что он в итоге не пожелал уступить этой стороне без боя?

Вернемся к хронологии событий. С окончанием внутренних разногласий и приходом весны возникли предпосылки для нового крупномасштабного военного наступления. После взятия 22 мая 1192 года ад-Дарума, опорного пункта врага на коммуникациях между Сирией и Египтом, на южном побережье Палестины, для армии крестоносцев больше не оставалось серьезных целей. И перед армией, к которой через день после падения этой крепости присоединились граф Генрих с местными войсками и граф Бургундский с французами, вновь встал вопрос о дальнейшей стратегии. Общее мнение осталось неизменным, мы уже знаем аргументацию и результаты дискуссии. Но обратимся, однако, на какое-то время к Амбруазу, нашему самому компетентному главному свидетелю по части внешних событий, и попробуем проследить за поведением Ричарда в этом деликатном вопросе. В конце мая, когда армия шла в северном направлении от ад-Дарума на Иерусалим, с вестью из дома прибывает вице-канцлер Иоанн Аленсонский. Он приносит новости о происках Филиппа и Иоанна, которые, оказалось, требовали возвращения Ричарда домой. Армия терялась в догадках: неужели он уедет? или останется? Естественно, Ричарду никак нельзя было уезжать, ведь о перемирии пока что можно было только мечтать. В упорных переговорах ему еще предстояло доказать, что он никогда бы не посмел поспешным возвращением поставить под угрозу все территориальные завоевания. Но за несколько недель до этого, после известий, привезенных 15 апреля приором Херефордским, Ричард публично объявляет о своем возвращении и переходит на сторону Конрада. Своим людям он предоставляет право выбора — возвращаться с ним или оставаться, — и все единодушно отвечают: если он не даст стране приемлемого для всех короля, то никто не останется. В бесспорных кандидатах на королевский престол недостатка не было, но они никогда, конечно же, не стали бы короноваться, и французская верхушка и бароны Ричарда собрались на совет, на котором было решено, что они в любом случае, независимо от того, останется король или уедет, предпримут осаду Иерусалима. Сообщение об этом решении было встречено всеобщим ликованием. Его разделяли все, сообщает Амбруаз, за исключением Ричарда, который мрачно сидел на своем ложе. И на следующий день он был задумчив и молчалив, что было и не удивительно, так как армия все еще горела желанием наступать и он, видимо, опасался оказаться в ситуации, когда его отстранили бы от руководства. И под это настроение появляется каплан Вильгельм Пуатьерский, который собирается убедить короля в необходимости избрать Иерусалим военной целью из религиозных и моральных побуждений, но Ричард только молчит в ответ. Заговорил он лишь на следующий день. Ему, должно быть, стало ясно, что на повестке дня уже стоит вопрос не о том, чтобы осуществить что-нибудь, но лишь о том, чтобы предотвратить катастрофу и попытаться сохранить завоеванное. И хотя его собственные планы еще только предстояло вынести на открытое обсуждение, он, должно быть, почувствовал, что его египетский проект заранее обречен. На следующий день он объявляет, что остается, и даже до следующей Пасхи, это должно было стать известно Салах ад-Дину, и еще, что пойдет на Иерусалим. Дальнейший поход был отмечен проявлениями истинно христианского поведения, деятельной любви к ближнему — со стороны военачальников к бедным. II июня они вновь оказались в Байт-Нубе, где разбили лагерь. Местный аббат вынес кусочек настоящего креста и началось страстное моление с обильными слезами. Тем временем Ричард посылает к морю Генриха Шампанского, чтобы привести отставших. А время идет. Выезжая в разведку и преследуя врага, который с еще большей злостью досаждал христианскому войску, Ричард однажды подъехал к Иерусалиму. Амбруаз утверждает, что, когда Ричарда и его рыцарей увидали из города, там возникла ужасная паника, так как решили, что пришла вся армия, а у Баха ад-Дина можно даже прочитать, что тогда у Салах ад-Дина, похоже, едва не случился нервный срыв. Но волнение было напрасным. Когда в армии его все стали расспрашивать, почему они не подходят к городу, Ричард объявил, что осада Иеру салима невозможна, причем обосновал свое мнение и заявил французам, что ему доподлинно известно, почему те непременно хотят толкнуть его на эту авантюру. Затем он предложил назначить комиссию из двадцати человек, в состав которой должны были войти представители рыцарских орденов, местной армии и французского контингента и которая должна была решить, осаждать ли Иерусалим, или двигаться на Каир, Бейрут или Дамаск. Об этом сообщает также Баха ад-Дин, но называет другую цифру. Как полагается, было объявлено, что выводы комиссии будут обязательны для всех, но, когда было принято решение в пользу Египта, французы заявили, что не подчинятся. Напрасно Ричард пытался их переубедить, заверяя, что его флот, стоящий в Акке, готов подвезти снаряжение и продовольствие, что можно идти все время вдоль побережья и что он дополнительно наймет 700 рыцарей и 2000 пехотинцев, что примерно соответствовало численности французского контингента. Нам ничего неизвестно о том, как отнеслась к его предложению его собственная армия, но, во всяком случае, только своими силами осуществить подобную операцию, видимо, не представлялось возможным. Но и рьяные защитники похода на Иерусалим, похоже, оказались припертыми к стенке. Главнокомандующий забастовал — он объявил, что хотя и пойдет вместе со всеми на Иерусалим, но командовать армией отказывается. Представителей его армии вызвали в шатер иоаннитов, где они должны были объяснить, как они могли бы посодействовать осаде Иерусалима. Это не только указывает на наличие в его собственных рядах сторонников осады Иерусалима, но и на наметившиеся проблемы с выплатой жалования английским королем. Из этого тупика, когда Амбруаз уже был убежден в безвыходности ситуации, вывести мог только какой-нибудь толчок извне. И эту роль отвели простому статисту — так на сцене появляется «шпион Бернхард». Он объявляет, что из Египта приближается караван и указывает, где его искать — в двух днях пути на юг, возле «круглых водосборников». С появлением еще нескольких лазутчиков сцена оживляется, и взгляды основных действующих лиц устремляются в новом направлении: Ричард тут же объявляет о своем решении напасть на караван и предлагает герцогу Бургундскому составить ему компанию. Тот соглашается принять участие со своими людьми в обмен на обещание третьей части добычи. Оно и понятно: успех этому отвлекающему маневру был обеспечен простой нехваткой денег у союзника. А речь шла об огромном караване, и, соответственно, велик был соблазн. 24 июня произошло нападение, которого не смог предотвратить Салах ад-Дин, хотя и был предупрежден. Оно принесло огромную добычу, — в руки победителей попали все сокровища Востока. 29 июня Ричард вновь в Байт-Нубе; обоз армии разрастается до невиданных размеров благодаря великому множеству пригнанных верблюдов и других вьючных животных, что начинает превращаться в обузу для христианской армии и дает Салах ад-Дину пищу для волнений: а не занялись ли христиане всерьез подготовкой к нападению на Египет. Одно место у Баха ад-Дина доказывает, что ему было хорошо известно о тогдашних намерениях Ричарда. 4 июля армия начала отходить из Байт-Нубы к Рамле. Тактика проволочек привела к тому, что у сторонников похода на Иерусалим иссяк почти весь боевой пыл, и оказалось, что они были способны к решительным действиям только на словах. Герцог Бургундский подал сигнал к ниспровержению героев с пьедесталов, пустив в оборот пасквильную песню о Ричарде, который ответил ему той же монетой. Деморализованная, разочарованная и озлобленная, но все еще организованная армия возвращалась к побережью. Французы окончательно распрощались с остальной армией крестоносцев и с тех пор покидали Акку только в направлении дома. Ближайшей военной целью, которую теперь наметил себе Ричард, стал Бейрут. Эта мелкая операция на севере, представляла собой попытку восстановить сообщение между королевством Иерусалимским и графством Триполийским, и как таковая была еще не лишена смысла.

На это время приходится интенсивная фаза переговоров, было признано полезным, что отход от подступов к Иерусалиму удачно компенсировался успешной операцией по захвату каравана. И снова самым надежным из источников по этому периоду выступает Баха ад-Дин. Мы получаем представление о жестокой борьбе, причем позиции противников описываются со всеми подробностями. Теперь речь идет не о том, чтобы обмануть противника с помощью грандиозных проектов и блефов, но о дипломатической малой войне за каждую пядь земли. При этом партнеры по переговорам выступают как совершенно достойные противники, осознающие свои преимущества и хорошо разбирающиеся в ситуации. Салах ад-Дин «гибок и великодушен», когда речь заходит о незначительных уступках, но непоколебим как скала в том, что касается основного; и Ричарду приходилось отказываться от своих требований, что он и делал, не упуская при этом все же ни одной возможности получения за это какой-нибудь компенсации. Иногда это принимало форму учтивой просьбы о парочке деревень, за которые он был готов несколько умерить свою гордыню. Его дипломатическое отступление было организованным, тогда как в упрямом отстаивании ставших нереальными требований таилась опасность бесполезного разбазаривания того времени, в течение которого его армия все еще представляла собой какую-нибудь угрозу, и можно было в итоге потерять все, что было приобретено во время марш-броска на юг. Настроение у Салах ад-Дина было далеко не пораженческое. Но и он ходил по краю пропасти, и не только из-за возможного выхода его войск из повиновения, но — как впоследствии с чувством благодарности за счастливую волей небес дарованную отсрочку, заметит Баха ал-Дин, — и потому, что дни его были уже сочтены. В итоге ни одна из сторон не выторговала себе особых выгод, договор полностью отвечал реальной военной ситуации.

Сразу же после отхода из Байт-Нубы Ричард возобновляет переговоры, причем до середины июля основным камнем преткновения является вопрос о разделе Иерусалима, что соответствовало мартовскому положению дел. Тогда, среди прочего, речь шла о владении цитаделью и соответствующими главными святынями, Церковью Гроба Господнего и Пещерной Часовней, причем не было ясности в том, будет ли при разделе жилой части города все еще соблюдаться фиктивный брак и тем самым требование о полном отделении. Теперь, в июле Салах ад-Дин без обиняков дал понять, что его уступки в отношении Иерусалима будут ограничены предоставлением права свободного посещения города паломниками, Еще он потребовал срыть Аскалон, Газу и ад-Дарум, 19 июля Ричард отклоняет требование в отношении Аскалона, но отдает приказ о сносе укреплений ад-Дарума. Салах ад-Дин вновь берется за оружие, нападает на Яффу и овладевает ею, хотя и ненадолго. Тем не менее своими действиями ставит под сомнение возможности христиан удержать за собой этот город, предлагая гем удовольствоваться куском побережья между Тиром и Кесарией. Но Ричард и не думает отказываться от Аскалона — он превозносит благословение мира, который наступил бы, если бы все зависело только от него, после чего он смог бы вернуться домой, в противном же случае, готовый ко всему, он останется в Святой Земле. Ричард предлагает графу Генриху установить нечто вроде ленных отношений, что по существу напоминало брачное предложение, и даже объявляет о взятии в лен Аскалона и Яффы со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он, возможно, в конфиденциальной беседе даже признался, что султан наверняка оставил ему Аскалон, чтобы не подмочить его репутацию, так как в любое время мог бы без труда выбить оттуда его небольшой гарнизон. Короче, он не брезговал никакими уловками, лишь бы сохранить за собой город, который Салах ад-Дин в свое время разрушил и который он восстанавливал своими руками. Учитывая его важное стратегическое значение для Египта, Салах ад-Дин уже шел на уступку в том, что не настаивал на его возвращении, а был согласен на то, чтобы данный район, после разрушения всех укреплений, стал нейтральной зоной. Когда 28 августа смертельно больной Ричард, которому донесли об угрожающем положении Яффы, наконец отказался от Аскалона, он тут же потребовал взамен Рамлу и Лвдду, на выделение которых Салах ад-Дин в итоге согласился, хотя Говден сообщает о денежной компенсации. Во всяком случае на глазах крестоносцев Аскалон был разрушен мусульманскими войсками. В переговоры было вовлечено большое число посредников. Так мы слышим о посредничестве Абу Бакра, камергера аль-Адила, к которому Ричард питал особое доверие; одновременно он устанавливает связи с аль-Маштубом, с тем самым, уже получившим свободу комендантом Акки; но упоминаются также и особа, приближенная к сыну Салах ад-Дина, аль-Азизу, и высокопоставленные мамелюки. Баха ад-Дин сообщает, что известие о достижении окончательного соглашения было встречено радостно обеими сторонами. Оно отражало такую ситуацию, в которой ни один из противников не мог победить другого. Но равновесие сил в конечном счете держалось исключительно на авторитете Ричарда. Последний военный козырь остался у него, но обстоятельства победы должны были бы лишь облегчить ему отказ от Аскалона.

В конце крестового похода перед нашими глазами разворачивается настоящий героический эпос, сходно отображенный очевидцами обеих сторон. Помимо Амбруаза, подробное изложение событий можно обнаружить и у Коггесхэйла, ссылающегося на поименованных и упоминаемых Амбруазом свидетелей, тогда как Баха ад-Дин заверяет, что драматическая высадка короля происходила у него на глазах. Кроме этих основных источников, краткое изложение случившегося передают нам Говден, Дицето, Сикард и тексты Эракл-«Эрнуль», и даже в таком отдаленном источнике, как «Зальцбургские Анналы» событию этому посвящена далеко не краткая запись. В числе многих подробностей становятся известны имена членов королевской свиты, дата и даже день недели, в который состоялась битва за Яффу. Амбруаз вспоминает, что именно в субботу утром король высадился на берег, и он не ошибается: в ночь с пятницы, 31 июля, на субботу, 1 августа, королевский флот, три дня шедший сюда из Акки из-за скверной погоды, стал на якорь у города, но на некотором расстоянии от берега. На рассвете взору открылась печальная картина. Они пришли слишком поздно: город уже пал, а берег усеян неприятелем, так что атаковать было бессмысленно. Поскольку одновременно с флотом отправилась и сухопутная армия под началом Генриха Шампанского, у Ричарда практически не было лошадей. Но войска Салах ад-Дина отрезали крестоносцам путь у Кесарии, и к Ричарду удалось впоследствии пробиться лишь небольшому отряду во главе с Генрихом. Этим и объясняется до смешного малая численность коней у Ричарда, названная летописцами. Если верить Баха ад-Дину, которого меньше других можно заподозрить в бахвальстве, у Ричарда было от девяти до семнадцати рыцарей на лошадях и от 300 до 1000 пехотинцев, которые были распределены по 50 кораблям, из которых 15 оказались галерами. Таким образом, можно сказать, что в его распоряжении находилась практически одна пехота, в рядах которой, конечно, были отменные арбалетчики — генуэзцы и пизанцы. Если не считать французов, участие в общей спасательной операции вновь объединило представителей всех национальностей. Корабли стояли на рейде, и велось оживленное обсуждение сложившегося положения — казалось, Ричард был мало склонен чрезмерно рисковать, поскольку еще не было ясно, в чьих руках находилась цитадель.

Но перенесемся на берег и вернемся несколько назад. За неделю до этого, предприняв контрнаступление, Салах ад-Дин осадил Яффу. На следующий день, 31 июля, город был взят, что сопровождалось грабежами и убийствами, но остатки гарнизона укрылись в цитадели. Поскольку Ричард, который как раз собирался выступить из Акки в Бейрут, был немедленно извещен о приближении Салах ад-Дина, защитники не теряли надежды на помощь. Конечно, предусмотрительно велись переговоры об условиях капитуляции, — получить приемлемые условия от Салах ад-Дина, несомненно, было гораздо легче, чем от Ричарда, — но страсть к мести и алчность мусульманских ратников серьезно затрудняла султану их осуществление. В предрассветных сумерках 1 августа звуки горнов с кораблей заставили Салах ад-Дина поторопиться. Он посылает комиссию под руководством Баха ад-Дина для описи имущества цитадели. Засевший в ней гарнизон с растущей тревогой ждал, когда же наконец, высадится Ричард, и, опасаясь кровавой бани в случае штурма, готовился уже к сдаче. Коллега Баха ад-Дина приказывает высечь несколько своих недисциплинированных солдат, мамелюки султана отобрали у мародеров ценную добычу, взятую христианами при нападении на караван и свезенную в Яффу — за короткое время она уже не первый раз меняла своих владельцев. И тогда арабский хронист неожиданно видит, как вперед вырывается красная галера короля с такими же красными парусами, и становится очевидцем высадки. Он спешит к шатру своего господина, чтобы доложить ему о случившемся — в этот момент тот заносил перо, чтобы подписать грамоту о помиловании и передать ее находившимся подле него христианским посланникам. После того, как ему нашептывают о случившемся, он откладывает в сторону грамоту и заводит беседу, чтобы отвлечь внимание присутствующих, но уже через несколько секунд все увлекает за собой вихрь панического бегства, и ему ничего не остается, как узаконить отступление своим приказом. Как признается Баха ад-Дин, султан вовсе не рассчитывал на то, что противнику удастся высадиться на берег, — на стороне мусульман было значительное численное преимущество.

Что же побудило Ричарда ринуться в столь стремительную атаку? Согласно Амбруазу и Баха ад-Дину, из цитадели в море прыгнул гонец, чтобы известить короля о том, что крепость еще в руках христиан. И тогда, как мы узнаем, Ричард, без ножных доспехов первым прыгает по пояс в воду, чтобы под прикрытием арбалетчиков повести своих людей на штурм. Враг был смят поистине викинговским напором. И как только удалось захватить крошечный плацдарм, сразу же на нем выросли баррикады, чтобы обеспечить дальнейшую безопасную высадку. Орудуя мечами и секирами, крестоносцы ворвались в город. В тот же миг на крепостной стене взвился боевой штандарт Ричарда, что послужило для гарнизона сигналом к вылазке. Крестоносцы обращали в бегство или убивали поглощенного поисками добычи врага, и в два счета город был отвоеван. После этого, на том же самом месте, где был разбит шатер Салах ад-Дина при осаде, Ричард приказал поставить свой собственный, затем вновь явил миру образец кротости, убеждая пригнанных к нему бывших мусульманских партнеров по переговорам в целесообразности заключения мира, при этом он говорил о своем глубоком уважении к Салах ад-Дину и своем восхищении им. Переговоры, по утверждению Баха ад-Дина, он вел полушутя-полувсерьез, поинтересовавшись, почему султан убежал, ведь сам-то он вовсе не собирался воевать, свидетельство чему — его корабельные сандалии. Ричард передает привет султану, заклиная его поскорее положить конец этой бессмысленной для них обоих войне и обещая со своей стороны хранить мир. Миролюбивые тона были как нельзя кстати, поскольку стены Яффы были разрушены, на ее улицах невозможно было находиться из-за смрада разлагающихся трупов, а армия Ричарда, даже после пополнения ее приведенными Генрихом частями, по сравнению с вражеской все еще оставалась крайне малочисленной. Как удалось бы защититься этому лагерю, в котором Баха ад-Дин мог насчитать только десять шатров, если бы враг вернулся? Ведь первый успех — это не окончательная победа, поскольку мусульманская армия еще стояла поблизости и Салах ад-Дин не отступил бы, не попробовав выступить против врага еще раз. Но Ричард был вынужден ждать, если желал, чтобы его действия имели смысл.

На рассвете 5 августа удалось предотвратить нападение на лагерь, но его все-таки удалось окружить. Наши корреспонденты, Амбруаз и Коггесхэйл, подчеркивают серьезность положения, при этом сообщают, что король произнес речь, чего обычно никогда не делал: они пришли сюда как крестоносцы, чтобы умереть, бегство невозможно. Поэтому они должны дорого продать свою жизнь. Коггесхэйл даже слышал, как Ричард одному своему камергеру, который некстати расхныкался по поводу того, что в город ворвались турки, пригрозил смертью на месте, если тот не возьмет себя в руки, и еще он приказал под угрозой смертной казни теснее сомкнуть ряды. Несомненно, это было в его духе, равно как и обещание щедрого вознаграждения; в свое время, как сообщает Амбруаз, он уже грозил повесить команды кораблей, если те упустят добычу, захваченную при нападении на мусульманские транспортные суда под Аккой. Правда, это привело лишь к тому, что от смертельного страха рулевые попрятались на несколько дней на своих галерах, стоявших под Яффой, откуда Ричарду пришлось их вытаскивать. Тактическая концепция, которая при нехватке конницы все еще обеспечивала победу, заключалась в следующем: пехотинцы первой шеренги опускались на колени, упирали щиты в землю и выставляли вперед копья, в то время как в амбразуре, образованной двумя пехотинцами согласованно действовали два арбалетчика — пока один заряжал, другой стрелял. Когда первая волна турецкой конницы, наткнувшись на эту преграду, остановилась и повернула вспять, Ричард, по словам Коггесхэйла, рассмеялся и презрительно выкрикнул им вслед: «Ну, что, разве я вам не говорил!» Разумеется, после отражения первой атаки шансы на победу возросли, но прежде чем Ричард сумел бросить свой малочисленный рыцарский отряд в атаку, наступил вечер. Описывая битву за Яффу, Коггесхэйл четырежды сравнивает Ричарда со свирепым львом. По мнению Амбруаза, именно здесь Ричард одним ударом меча снес закованному в латы эмиру голову и отрубил руку, после чего вокруг него образовалась пустота. Хорошо обрисован, хотя и с вариациями, эпизод, в котором аль-Адил отдает сражавшемуся в пешем строю Ричарду двух коней. Существенным фактором победы стал также низкий боевой дух армии противника. Баха ад-Дин, который к этому времени уже не был очевидцем событий, слышал, как английский король с копьем в руке бросил вызов всему мусульманскому войску, но никто не решился выйти на поединок с ним. Брат аль-Маштуба, видя, как куражится Ричард, отважился порекомендовать своему султану бросить в бой его мамелюков, которые совсем недавно захватили себе богатую добычу в Яффе. Отказ последнего заслуживает особого внимания, особенно если вспомнить тот факт, что вскоре после этого Салах ад-Дин не воспользуется тяжелой болезнью Ричарда, чтобы добиться решительного перелома в войне. С застрявшими в кольчуге стрелами, похожий из-за этого на ежа, въезжает Ричард в сумерках в свой лагерь и одновременно в легенду, несомненно укрепившись в презрении к своим европейским врагам, которым никогда не довелось да и не доведется пережить подобный день.

Точное документированное описание яффских событий позволяет понять определенные составляющие характера Ричарда; помимо всего прочего, мы узнаем, что он никогда слепо не бросался в рискованные авантюры, которые только волей случая могли закончиться благополучно. Хотя известны удивительные подробности, такие как дважды подтвержденный факт атаки в корабельных сандалиях, и еще история у Амбруаза о том, что внезапное нападение на лагерь удалось предотвратить лишь благодаря случайному выходу по нужде генуэзца, которому пришлось-таки разбудить спящих, некоторые совершенно голыми бросились в бой. Правда, маловероятно, чтобы Ричард забыл выставить караул, и, кроме того, войско уже было готово к битве, что предполагало достаточное время для диспозиции. Как доказывает медлительность его высадки в Яффе, Ричард довольно хорошо все взвесил, а именно, что означали бы в данном случае победа или поражение, и решил не упускать единственного шанса, узнав, что цитадель все еще находится в руках христиан. Таким образом, в связи с крестовым походом описание фактов немыслимой отваги ограничено теми эпизодами, где наш хронист передает мнение озабоченной камарильи, что он чаще всего и делает. Можно было бы сказать, что при этом до нашего сведения доводятся неизвестные второстепенные обстоятельства, если неизменно пекущийся о благополучии армии крестоносцев Амбруаз не приходит в ужас от зловеще звучащих второстепенных обстоятельств. То, что в качестве главнокомандующего Ричард действовал ответственно и с неусыпной бдительностью, лишний раз подтверждают именно яффские события. С таким же достоинством он встречал опасности и на политической арене.

Взгляд на ближайшее будущее Яффы только подтверждает сложившееся при ее отвоевании мнение — обладание этим городом истощило до предела боеспособность христианских сил в южной части побережья. И если впоследствии Яффа вновь оказалась в руках христиан, то Иерусалимское королевство должно было благодарить за это любезного аль-Адила, который неожиданно отдал город в 1204 году, отобранный им у христиан в 1197 году, то есть еще при жизни Ричарда, — во время германского крестового похода. В конце переговоров аль-Адил вновь оказался полностью связан обязательствами, и, в отличие от Салах ад-Дина, он еще в ту пору был сторонником партии мира, на которую Ричард, имевший обыкновение называть аль-Адила своим братом — и в самом деле у него не было никогда лучшего брата, — с самого начала сделал ставку.

Мы располагаем относящимся к концу крестового похода портретным наброском Салах ад-Дина, к которому ввиду чрезвычайной компетентности его составителя, секретаря Салах ад-Дина, Имад ад-Дина, следует относиться с полной серьезностью, и который совершенно не противоречит высказываниям Баха ад-Дина на ту же тему. Он также подтверждает, что священная война перевешивала для султана все прочие интересы, но читая об этом, мы, скорее, видим здесь проявление чувства долга. Имад ад-Дин, напротив, рисует портрет помешанного на войне человека, способного, спасаясь от собственной смерти, бросить на произвол судьбы целую армию, если бы ему это позволили. А вот совершенно лишенные намека на религиозный фанатизм слова благородного и скромного, чувствительного до слез, наверняка любезного и умного султана, переданные нам его секретарем: «Мы привыкли к священной войне… в силу привычки нам сейчас трудно от нее отказаться…. мы не намерены заниматься чем-либо иным, кроме войны. Если мы оставим эти труды, то чем нам тогда заниматься? Если утратим веру в победу, то на что тогда надеяться? Боюсь, что когда стану бездеятельным, за мной явится смерть; кто привык жить в славе, уже не может без нее обойтись». Да, привыкшего к военным доспехам, князем мира не назовешь. Если читать дальше Имад ад-Дина, можно узнать, что, хотя подобную жизненную позицию эмиры находили похвальной, они все же сочли необходимым указать султану на то, что он должен думать не только о себе: «Взгляни, во что превратилась страна, везде запустение и разруха». И, приведя цитату из Корана, призывающую к миру, заметили, сколь опасными могут стать франки, решившиеся на смерть, и, утешив его при этом тем, что перемирие позволит перевести дыхание перед следующей войной, — но, в конце концов, сколько еще потребуется таких перемирий — они с большим трудом настроили султана на мир. У Баха ад-Дина все происходит гораздо прозаичнее, поскольку Салах ад-Дин признается своему кади в больших опасениях, как бы франки не отвоевали всю страну после его смерти, если он оставит за ними побережье. Поэтому он был убежден в необходимости их полного изгнания из страны, план, от которого он не хотел отказаться, даже отступая от Яффы. «Между вражескими армиями был всего день пути, и облака пыли сгущались уже перед авангардом, — рассказывает Имад ад-Дин и, в отличие от Баха ад-Дина, находит, что в данном случае Ричарду, скорее, повезло с перемирием. Невозможно было предсказать, кому выдержка принесет победу, а кому поражение, но Ричард наверняка разделял мнение Салах ад-Дина о том, что перелом в войне был близок. Смакуя персики и груши Салах ад-Дина, Ричард настойчиво добивался от аль-Адила содействия в заключении мира, который с учетом мнений обеих сторон вернее было бы назвать перемирием. И пока Салах ад-Дин наводил справки о положении в Яффе, на него наседали эмиры, требуя от него, чтобы тот дал возможность Ричарду убраться наконец восвояси, а они тогда бы смогли покинуть военные лагеря и не торчать здесь еще одну зиму. Допустим ли в данном случае вывод о величии Салах ад-Дина, не позволившего взять над собой верх своей мрачной страсти и уступившего доводам разума? Но, может быть, действительно хватило бы еще одного, последнего решительного наступления, чтобы в конце августа 1192 года христианский лагерь с его смертельно больным полководцем превратился в пыль под копытами турецкой конницы? В мгновение ока армия крестоносцев лишилась бы своего самого грозного оружия. В этой ситуации, когда все повисло на волоске, определяющим явилось не столько то, что из-за его бравады Ричарда считали способным на военные чудеса, но то, что он уже давно нашел общий язык с эмирами и аль-Адилом, рассматривавшимся в качестве потенциального наследника престола. Возник союз интересов, одинаково оправдываемый обеими сторонами. Все то, что в качестве аргументов в пользу мира приводят эмиры в пересказе Имад ад-Дина, содержится также и в зачитываемом Баха ад-Дином послании Ричарда Салах ад-Дину, предназначавшемуся для ограниченного круга лиц: как охотно он бы вернулся домой, но, если его здесь задержат, то он может решиться на крайние меры; состояние страны и обоюдное истощение сил требует прекратить кровопролитие. Здесь же обращение к совести: «Как тебе не позволено губить всех мусульман, так и мне — всех франков». Для всех уставших от войны Ричард с самого начала представлялся миротворцем, и в качестве альтернативы бесконечной войне Салах ад-Дина он показал мирную перспективу, например, возможность обеспечить длительный мир путем установления родственных связей между домами правителей. Каковы бы ни были его последние намерения, он добился нужного эффекта, тем более впечатляющего, что не переставая демонстрировал все ужасы войны: сначала в Акке, затем в Яффе. Начавшуюся там кровавую вакханалию можно, таким образом, рассматривать в качестве абсолютно необходимого средства достижения мира. Его двуликость в данном случае сыграла положительную роль, так как ему не пришлось менять тактику, — можно было по наезженному пути и с надежным проводником идти на последний раунд переговоров. Так средства войны и политики объединились, как равноценные силы. После Яффы, последнего военного успеха, наступает этап очевидной военной уязвимости крестоносцев. И если бы Ричард просчитался в своей политической игре, Салах ад-Дин смог бы еще уговорить своих эмиров на решительное военное предприятие, которое могло привести не только к крушению всех трудов его жизни, но и стать концом для Ричарда и остатков королевства.

Перемирие 2 сентября 1192 года было заключено на три года и оставляло во владении христиан побережье от Тира до Яффы. По инициативе Ричарда в договор были включены Антиохия и Триполи, а с противоположной стороны — все пограничные мусульманские области. Цель паломничества, таким образом, была достигнута: как для купцов, так и для паломников теперь стали доступны все оккупированные мусульманами территории, так что основная масса крестоносцев все еще могла посетить Иерусалим. Амбруаз сообщает нам об организации этого паломничества, в котором сам Ричард, однако, участия не принимал. Перемирие носило все признаки заключенного мира: граф Генрих, по свидетельству Ибн-аль-Атира, попросил у Салах ад-Дина и получил от него почетное облачение: кафтан и тюрбан, заявив при этом, что, несмотря на известное неуважение христиан к почестям султана, желает их носить. Еще до этого Ричард попросил своего племянника стать бесспорным владыкой этой части света, и тот объявил, что будет считать его своим отцом.

Последний этап крестового похода кроме обмена рыцарскими любезностями между врагами ознаменовался еще и очередным проявлением злобы между вконец рассорившимися союзниками. Ричарда радовало, — и он этого вовсе не скрывал, — что во время его болезни в Акке умер герцог Бургундский. Ричард даже попытался исключить из делегации паломников в Иерусалим всех французов, которые не только не помогли ему в Яффе, но и осуждали его за перемирие. Он уведомил Салах ад-Дина, что пропускать можно только тех, у кого на руках окажется выданный им специальный пропуск. Однако Салах ад-Дин, по утверждению Баха ад-Дина, сославшись на свои религиозные заповеди, вежливо извинился и ответил, что будет пропускать всех, хотя Амбруаз представляет это, как стремление султана взять реванш. Конечно, из его описания также становится ясно, что большое количество паломников представляло собой определенный фактор риска. Французы же теперь делали все возможное, чтобы разнести по свету свою версию потери Аскалона. Так появляется история о предательстве и подкупе. То, что она исходит от тех, кому лучше других должно было быть известно, почему пришлось отдать юг страны, видно из французских, а также германских источников, в которых нашла отражение французская информация; правда, кое-кто, от кого этого можно было меньше всего ожидать, а именно, Ансберт и Арнольд Любекский, выдвигают контраргументы против данной точки зрения. Это свидетельствует о стремлении Ричарда внести ясность в дело. Вскоре ему даже представится возможность открыто выступить в свою защиту против обвинений в том, что он первым предал интересы христианства в Святой Земле. Как можно догадаться, в основу недостаточно подтвержденных фактами обвинений был положен отказ Ричарда от осады Иерусалима.

В отчет о драматическом периоде германского плена Ричарда весной 1193 года Говден вносит письмо венецианского дожа Ричарду, в котором тот извещает последнего о смерти султана и одновременно о борьбе за власть между сыновьями Салах ад-Дина и аль-Адилом. Документ заканчивается словами: «et est dissensio maxima inter cos»[127]. Когда Ричард мог уже, наконец, возвращаться домой, сезон мореплавания подходил к концу, и ему чуть было не пришлось зазимовать в Палестине, и тогда, быть может, смерть Салах ад-Дина 4 марта 1193 года еще позволила бы ему извлечь пользу из раздоров в лагере противника. Однако 9 октября 1192 года он вышел из Акки в открытое море.

В ПЛЕНУ

ПЛЕНЕНИЕ

Об обратном пути Ричарда в нашем распоряжении имеется несколько сообщений, и самое подробное из них, которое опирается на свидетельства очевидцев, принадлежит Коггесхэйлу. Согласно этому сообщению, Ричард, всего в трех днях пути до Марселя, отказался от ранее планировавшегося возвращения через южную Францию, поскольку получил достоверное известие о том, что здесь его собрались взять в плен. В истекающем году его гасконский сенешаль, а также его тесть, Санчо Наваррский, в ответ на восстание в Аквитании провели победоносный поход на Тулузу. Естественно, граф Раймунд, а также французский король заинтересовались маршрутом Ричарда. В это же время — случайно или нет — дядя Филиппа, архиепископ Реймский, который в отсутствие короля вел все государственные дела и позднее выступал посредником между ним и императором, совершал в том же регионе паломничество в Сантьяго де Компостела. В предшествовавшем году Филипп в Милане встречался с императором, поэтому у Ричарда были причины опасаться сговора между ними и избегать пределов Священной Римской империи. Отказ от западного пути позволял еще и держаться подальше от маркграфства Монферратского. Опасность могла исходить также из Генуи и Пизы: обоим морским городам-государствам в конце концов в 1191 году были обещаны Генрихом VI лены в Сицилийском королевстве взамен за помощь армией и флотом, и после неудачи его первого сицилийского похода предполагалось, что он готовит следующий. Ричарду тем временем стало известно, что думал император о его сицилийской операции. Таким образом, вся область влияния императора, этих заинтересованных в сицилийской политике морских городов, и прежде всего лигурийское побережье и Лионский залив до самой Барселоны, превратились для него в опасную территорию. Гибралтарский пролив и путь вокруг Испании, который проделал его флот в 1190 году, из-за времени года исключались, к тому же Ричард рисковал оказаться без поддержки в контролируемых мусульманами областях. Поскольку, таким образом, вся западная часть Средиземноморья была недоступна, он избирает морской путь по Адриатике и возвращение по суше, в надежде достичь Англии через один из портов Северного моря.

Изменив свой маршрут, Ричард разворачивается назад и, согласно Дипето, 11 ноября 1192 года высаживается на Корфу. Он путешествует инкогнито, и это доказывает, что Ричард осознавал все опасности, которые таил в себе и этот восточный путь. Прежде всего он оказывался в пределах Византийской империи, что уже само по себе было опасно в связи с завоеванием им Кипра. В Корфу он оставляет свой большой устойчивый корабль «Франкнеф», который уже без него вошел в гавань Бриндизи. Его там видели в последний раз, — единственное, что могли сказать дома возвращавшиеся крестоносцы о местонахождении своего короля, — сообщает нам Говден, а что произошло потом рассказывает Коггесхэйл. На Корфу Ричарду удалось зафрахтовать два пиратских корабля и с небольшой группой надежных соратников — среди которых Бодуэн Бетюнский, Вильгельм де Летанг, его секретарь, магистр Филипп Пуатьерский, каплан Ансельм — они отправляются по Адриатике, переодевшись в чужое платье. Возможно, им пришлось пересаживаться на другие корабли и высаживаться на сушу, в том числе и в Рагусе (Дубровнике), где Ричард, в благодарность за спасение при кораблекрушении, согласно местной традиции становится основателем местного кафедрального собора, что, однако, документально не подтверждается. Определенно одно, погода все ухудшалась, но морских опасностей ему удалось так или иначе избежать.

Неизвестно, терпел ли Ричард кораблекрушение, как то утверждается в письме императора, или просто страдал от морской болезни, как то приписывается ему по английской традиции, и где он в конце концов высадился на берег: в Заре (Задаре), «Газаре» — по Коггесхэйлу, в «Gazere apud Raguse»[128] — по Говдену, в Поле в Истрии или между Венецией и Аквилией. Ни английская, ни официальная императорская или австрийская версия не позволяют воссоздать противоречивую картину планов и реального маршрута путешествия. Не исключено, что Ричард часто изменял его из-за изменения обстоятельств и с целью запутать свои следы. Неизвестно и то, с какого момента его начали интенсивно преследовать, то есть где состоялась его первая встреча с графом Герцским, поскольку у Герцев были владения не только в Фриоле, но и в Истрии, и они контролировали в качестве фогтов побережье патриархата Аквилейского.

По некоторым данным Ричард намеревался через Богемию достичь земель своего двоюродного брата Генриха Льва. Покидая Богемию, он мог бы попасть прямо в руки императора, который поздней осенью 1192 года находился в южной Саксонии, все же это было бы непредвиденной неудачей, тогда как избранный путь по Бабенбергской территории — с середины 1192 года сюда входила и Штирия — был явно рискованным. И поскольку вместо того, чтобы идти через Италию, Ричард двигался на север по Балканскому побережью, можно предположить, что он хотел избежать и восточных пределов империи, то есть совсем не попадать в сферу влияния императора. Поэтому, даже если не принимать в расчет оскорбления, нанесенные Ричардом герцогу Леопольду при штурме Акки, все равно непонятно, как он решился пересечь территорию одного из немногих верных союзников императора. Путь через Венгрию — и далее через земли короля Белы, поскольку далматинское побережье, по которому он во всяком случае прошел, принадлежало тогда, как и остальная Хорватия, Венгрии — вполне логично вытекал, казалось бы, из выбора балканского маршрута. При этом он должен был бы воспользоваться старым связующим юг с севером путем через Штайнамангер и Оденбург (Самбатхель — Шопрон), который зимой вдобавок был проходимее, чем путь через Альпы. В политическом отношении ему нечего было опасаться в Венгрии. Хотя Бела III состоял в родственных отношениях с Леопольдом и Филиппом, с последним даже через Маргариту, сводную сестру Алисы и вдову Генриха Младшего, но и со стороны Ричарда у него были родственники, и венгерская геополитика не совсем соответствовала завоевательским планам Леопольда. Но, быть может, Ричард — мы этого даже не знаем — высадился ненароком слишком далеко к западу, то есть между Венецией и Аквилией, и это обстоятельство заставило пересмотреть первоначальные планы, либо он просто побоялся делать столь большой крюк, ему пришлось во всяком случае идти через Фриоль, откуда он продолжил свое путешествие по суше. Поскольку он вступил во Фризах в Каринтию, предполагается, что он перевалил через Альпы по обычному торговому пути, который вел через Кюзафорте в долину Фелла и через долину Канал. Из Фризаха путь вел по ущелью Мур-Мюру к перевалу Земмеринг. С чисто географической точки зрения через один из перевалов можно было бы относительно быстро выйти из верхней Швабии в предгорья Альп, откуда уже недалеко было до Богемии. Высказывалось мнение, что в спешке просто был пропущен поворот, например, к перевалу Шобера и Пирна, но не исключено, что все перевалы здесь из-за зимней погоды были непроходимы, хотя и Земмеринг было пройти нелегко. Но самое позднее по достижении Венского бассейна можно было наконец свернуть на запад. Удивительно, что Ричард — даже если учесть столь неблагоприятные погодные условия — не заметил, что направляется не на северо-запад как следовало, а держит путь на северо-восток. Можно предположить: даже если он и не хотел в Богемию, то, чтобы попасть домой, должен был держаться, конечно же западнее, а не двигаться в северо-восточном направлении к Вене, если только он не пропустил поворота на запад. Но даже это довольно маловероятно. Подобный поворот тогда неизбежно привел бы его в Южную Германию, в Рейнскую область и, следовательно, в самый центр государства Штауфенов. Тогда зачем ему было обходить стороной Италию? Еще удивительнее, чем его отклонение от западного направления другое обстоятельство: сознавая, что здесь на него повсюду охотятся, он не свернул еще восточнее, чтобы продолжить свой путь на север поближе к границе Венгрии. Определенную роль в этом могло сыграть незнание местности, но все же совершенно необъясним его путь прямо на Вену, о котором сообщают наши источники.

Для летописца Дицето причина пленения Ричарда ясна: он усматривал в нем Божью кару за то, что он предал отца. Вполне возможно, что нечто подобное, очевидно, чувствовал и сам Ричард, и некая подсознательная сила могла направлять его шаги именно в этом направлении. В любом случае в его жизни это не единственная ситуация, в которой, казалось, отключался его инстинкт самосохранения — достаточно вспомнить лишь сады Яффы, где окруженный врагом Ричард спокойно укладывается спать. Эти уже упоминавшиеся примеры крайне рискованного поведения, — когда он тоже был в пути как частное лицо, — должны что-то означать. Конечно, стоило ему оказаться в ловушке и за свое освобождение он боролся собранно и очень умело, но причиной того, что он вообще попался, являются, по нашему мнению, сделанные им некоторые противоречивые шаги.

Рассмотрим промежуток времени между высадкой и вступлением в Вену по драматическому сообщению Коггесхэйла, рисующему впечатляющую картину настроения беглецов, которая хорошо согласуется с письмом императора и свидетельствами Говдена. Нам нужно представить себе группу примерно в 20 человек, из которых короля сопровождают одновременно не более двух или в лучшем случае трех спутников. Следует учесть еще одно обстоятельство — нам неизвестно, где находился отправной пункт последующих событий, а именно, где произошла встреча, с графом Мейнхардом Герцским, родственником Конрада Монферратского. Но где бы в точности она не произошла — это он начал охоту на Ричарда. Именно ему король подарил драгоценное кольцо — здесь впервые звучит мотив кольца — и, представившись богатым купцом, попросил свободного прохода по его владениям. Граф моментально сообразил что к чему, и хотя позволил Ричарду уйти, известил об этом своего брата Энгельберта, который послал вдогонку за королем единственного своего нормандского родственника Рожера Аргентанского. Тому действительно удалось вскоре обнаружить Ричарда, однако он не только не предал его, а, напротив, помог организовать дальнейшее бегство, снабдив прекрасным конем. При этом Ричард лишился восьми своих спутников, которых взяли в плен. Говден добавляет одну деталь: Бодуэн Бетюнский получил задание задержаться с группой и привлечь к себе внимание, раздавая направо и налево деньги, с тем чтобы Ричард мог оторваться от преследования. Хитрость не очень помогла, так как в северной Каринтии, во Фризахе, который входил в состав архиепископства Зальцбургского, их ждала новая опасность. Здесь бдительный Фридрих Петгауский арестовал еще шестерых спутников короля, Ричарду и на этот раз удалось ускользнуть, с ним теперь остался лишь Вильгельм де Летанг и говорящий по-немецки мальчик-слуга. Форсированным маршем, три дня и три ночи находясь в пути, совершенно обессиленная крохотная группка, наконец, появилась у Вены.

Квинтэссенцию дальнейших событий передают нам «Цветтлерские Анналы», — монахи приюта цистерцианцев, поддерживавшие тесные связи с Гадмаром И Кюнрингским, властелином Дюрнштейнским, несомненно знали правду. «Rex Anglie capitur in Erpurch prope Wunnam a duce Leupoldo, et traditur domino Hadmaro de Churning in Tyemstaun reservandus»[129]. В Эдберге, теперешнем третьем округе Вены, который в те времена был восточным пригородом, кажется, еще помнят то место, где стоял дом, в котором пленили Ричарда, «in domo despecta», выражаясь словами письма императора, «в доме с дурной репутацией». Описываемые события после этого различаются в деталях. В несомненно менее точных германских и итальянских источниках, а также во французских и восточно-средиземноморских фигурирует «кухонная версия». Согласно ей Ричард, который уже знает, что окружен, предстает в роли подручного повара, поворачивающего на вертеле курицу, забыв о своем драгоценном кольце, распространяющем сияние во все стороны. В подобном изложении это событие перешло в австрийский фольклор, хотя ближайший к Леопольду и точнейший источник, так называемый Ансберт, ничего о нем не знает. Речь идет о версии врага, который смакует бесславные обстоятельства ареста. Говден лапидарно сообщает, что Ричарда застали врасплох спящим, тогда как Коггесхэйл добавляет такие подробности, которые, если принять их на веру, вновь дают повод для удивления. По его утверждению, говорящий по-немецки юноша, которого Ричард отправил за покупками, сразу же вызвал подозрение своими золотыми монетами и всем своим видом. Когда его спросили, на чьей он службе, тот удачно использовал легенду о купце. Вернувшись домой, он умоляет Ричарда немедленно отправляться в путь. Но тот пожелал еще пару дней отдохнуть и вновь посылает юношу за провизией. На этот раз тот привлек внимание королевской перчаткой, торчавшей за поясом. Под пыткой он выдал место, где укрывался король. Заметив под окнами волнующуюся толпу «варваров», Ричард отказывается от сопротивления и повелевает позвать герцога, которому вручает свой меч. Зальцбургский источник, называет ту же дату пленения, что и Коггесхэйл, — 21 декабря 1192 года. Но единодушие всех источников проявляется еще и в том, что они считают, будто Ричарду не удалось скрыть свое богатство, и что именно из-за этого, то есть, в конечном счете, из-за неосмотрительности, он и попадает в плен.

Вскоре Ричард был переведен в Дюрнштейн в Вахау, так что Вена оказалась для него всего лишь пересыльным этапом. Но и в Дюрнштейне, пребывание в нем подтверждают также Ансберт и «Марбахские Анналы», он надолго не задерживается, так как 6 января 1193 года мы встречаем его уже в Регенсбурге, где его показали Генриху VI, но не передали, так как Леопольд еще не договорился с императором. Можно предположить, что его вновь перевели в Дюрнштейн, и он оставался там до тех пор, пока его не повезли в Шпейер. Примерно 18 марта 1193 года мы встречаем его уже в Оксенфурте-на-Майне, где он принимает первых гонцов с родины. Речь идет об аббатах Боксли и Робертбридже, которых командировало английское правительство для установления связи с королем. Австрийское предание следует басне XIII века и повествует о трубадуре Блонделе, который в поисках своего повелителя ходил от замка к замку с песней, сочиненной когда-то вместе с Ричардом. И когда он перед Дюрнштейнским замком пропел лишь одному Ричарду известную мелодию, из темницы донеслась ответная строка, выдавшая местонахождение короля. Но мы видим, что для столь широкомасштабной поисковой операции Ричард находился в Вахау недостаточно долго. Впрочем, местность в Дюрнштейне поразительно напоминает творение Ричарда и его излюбленейшее место пребывания в последние годы жизни — замок Гайар на Сене.

Что же побудило Леопольда пленить Ричарда? Личная причина враждебности, то есть оскорбление в Акке, родственные отношения с Конрадом Монферратским и Исааком Кипрским, хотя и постоянно фигурируют в качестве главных причин, но все же сомнительно, чтобы столь решительный поступок он совершил по собственной инициативе. Но мы слышим, что в охоте за Ричардом участвовали кроме Бабенберга еще и другие, и если Ричард уже на Балканах, хотя и недостаточно, но все же стремился скрыть, кем он был на самом деле, да к тому же отказался от итальянского пути, то он определенно не боялся длинной руки Леопольда. Говден и Девиз даже утверждают, что был издан приказ по империи о поимке Ричарда, что, однако, не подтверждается германскими источниками. Какие-либо глобальные и официальные мероприятия можно исключить уже потому, что этой цели вполне могли послужить тайные инструкции, разосланные местным властям, контролировавшим наиболее оживленные пограничные города империи. В любом случае все источники свидетельствуют о настоятельном и ярко выраженном стремлении императора подчинить Ричарда своей власти и о том, что Генрих VI принял определенные меры. Из-за апелляции к высшим законам эти интересы могли даже не носить чисто французскую окраску, но германо-французский сговор создал климат, в котором этот выпад против Ричарда мог оправдываться общехристианскими интересами. Как подручный этого союза и всего «христианства», Леопольд мог рискнуть пленить короля-крестоносца, не боясь сразу же угодить в немилость всесильной церкви, к тому же ему представилась возможность получить запоздалое и неожиданное удовлетворение личных обид. Следовательно, исходя из этого можно сказать, что император извлекал выгоду из поступка Леопольда не как соучастник, напротив, ему принадлежала инициатива. В письме Генриха VI Филиппу от 28 декабря 1192 года — а это очень ранняя дата — можно найти доказательства нескольким обстоятельствам, образующим состав этого преступления. Это прежде всего достигнутая в Милане договоренность о поимке Ричарда, сопровождаемая разработкой стратегии обоснования ареста. С великой радостью, связанной с этим известием, сообщает Генрих «dilecto et speciali amico suo Philippo»[130], что возмутитель («turbator») спокойствия в его королевстве взят под стражу, и далее информирует его о подробных обстоятельствах бегства Ричарда с берегов Адриатики, указывая на возмущение местного населения предательским поведением Ричарда в Святой Земле. Здесь и далее поражает удивительное совпадение французских и германских интересов, Ричард характеризуется как «inimicus imperii nostri»[131]. Из этого следует заключить, что только по упущению не был заблаговременно отдан приказ об аресте врага государства, и столь важное дело препоручено было австрийскому герцогу. Если это означает, что Ричард «in nostru… potestare»[132], то 28 декабря 1192 года об этом еще не шла речь, и все же против того, что Леопольд действовал совсем не в своих личных интересах, никто не возражал. Естественно, целью письма было предоставить Филиппу возможность тут же сделать императору соответствующее высокое предложение о возможной выдаче Ричарда. Копия документа попала в Англию, решила загадку о местонахождении Ричарда и дала возможность начать действовать.

Рассматривая вопрос о том, чем было обусловлено такое поведение Генриха по отношению к Ричарду, можно было бы как несущественные отбросить в сторону все моральные основания, выдвинутые позднее в Шпейере и приводимые в летописях. Скорее, предстоит исследовать, в какой степени в основе его поступка лежала политическая необходимость, следует ли предполагать наличие объективных или субъективных мотивов и, наконец, расценивать ли его меры как реваншистские или превентивные, оборонительные илй наступательные. Зададимся вопросом — существовало ли противоречие между интересами империи и анжуйского государства, которое, независимо от личности императора, делало конфронтацию неизбежной?

Мнение о том, что, в силу своих связей с династией Вельфов и более поздних союзов, Ричард уже в 1192 году был главой и опорой внутреннего германского заговора князей, еще и сегодня не преодолена до конца. В феврале 1190 года он в Ляреоле в Гаскони принимает своего племянника Генриха Брауншвейгского, и тот затем летом 1191 года, — когда Ричард уже был в Святой Земле с намерением не покидать ее в течение ближайших трех лет, — дезертировал из императорской армии, стоявшей под Неаполем. Из этого факта так же невозможно сделать вывод о конспирации, как из его возвращения через северную Германию заключить о том, что он хотел со своими двадцатью спутниками прийти на помощь княжеской оппозиции. Поэтому его пленение вовсе не представляется «счастливым случаем» для Генриха, имевшим особое значение для усиления внутригерманских позиций последнего, как это все еще пытаются преподнести, так как арест Ричарда и княжеская оппозиция, которая к тому же только начала формироваться, прежде всего не имели друг к другу никакого отношения. Таким образом, между Ричардом и императором остается лишь одна причина взаимных трений — сицилийская политика: опираясь на свое право владения норманнским государством, Генрих хотел его завоевать. Ричард же заключил с правящим королем Танкредом, которого император считал узурпатором, договор о взаимопомощи. Как было уже показано при рассмотрении этого договора, подписанного в октябре 1190 года, обещая помощь кому бы то ни было, Ричард руководствовался исключительно собственными интересами, и реальное действие этого договора ограничивалось временем пребывания Ричарда в Мессине, так что Танкреду не приходилось рассчитывать на помощь в дальнейшем. Под этим в политическом смысле невесомым договором скрывалась, возможно, только финансовая сделка, и здесь мы, кажется, вплотную приближаемся к реальным причинам коллизии интересов. Генрих мог посчитать, что полученные Ричардом деньги были украдены из казны принадлежавшего ему норманнского государства, и поэтому мог счесть необходимым предъявить Ричарду требования об их возврате с максимальной убедительностью. И в самом деле, суммы, полученные Ричардом по трем титулам собственности, определенным образом соотносимы с истребованными впоследствии 100000 серебряными марками выкупа. Но у Ричарда были еще и основанные на вдовьем праве его сестры законные требования к Танкреду, так что те 27000 серебряных марок можно рассматривать как личное соглашение между Танкредом и Ричардом. Если бы все сводилось к деньгам, то надо было бы соотнести с политическими последствиями необратимого шага такую сумму, которую Генрих мог рассматривать как обогащение за его счет. Но дело было не только в деньгах. Разумеется, этот акт произвола должен был принести еще и немалую денежную выгоду, но требования Генриха простирались дальше чисто финансовых и все последующее противоборство сконцентрировалось именно вокруг политических вопросов. Так что займемся лучше поиском политических мотивов, без которых, если смотреть объективно, у него не было необходимости торговаться. Дело сводится к тому, что он, должно быть, чувствовал себя в субъективном смысле спровоцированным Ричардом, причем последний объективно никак не мог бы это предотвратить.

[127] «И между ними великие разногласия» (лат).

[128] «Газере возле Рагуз» (лат.).

[129] «Король Англии был пленен в пригороде Вены Эрдберге герцогом Леопольдом и передан господину Гадмару Кюнрингекому для содержания под стражей в замке Дюрнштейн» (лат.).

[130] «Любимому и лучшему другу своему Филиппу» (лат.).

[131] «Враг нашей империи» (лат.).

[132] «В нашем… распоряжении» (лат.).