Ричард I Львиное Сердце: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Последний же, опьяненный возможностями, которые ему открывались в связи с арестом Ричарда, дал увлечь себя в поспешный брак и опрометчивый «развод». В первые полгода нахождения Ричарда в плену он ведет с Кнутом VI Датским переговоры о заключении брака с его сестрой Ингеборг. Через нее он намеревался извлечь из небытия древнее норманнское право на Англию, связанное с датским завоеванием, а также рассчитывал на помощь датского флота и армии при нападении на Англию, тогда как датчане охотно воспользовались бы поддержкой французов в борьбе с императором. Когда в середине августа 1193 года Филипп женится на Ингеборг, эти надежды рушатся, и теперь, если не произойдет драматического поворота, ему придется считаться со скорым возвращением Ричарда домой. Поэтому он спешно пытается исправить ошибку, которую совершил, нанеся такое оскорбление императору: Кнут, женатый на дочери Генриха Льва от первого брака, как мы уже слышали, пожелал избавиться от опеки империи. И Филипп бросает Ингеборг сразу же после свадьбы и с помощью своих родственников, архиепископа Рейнского и епископа Бовэского аннулирует брак по причине близкого родства, что вызывает большое неудовольствие папы Иннокентия III, не признавшего этот развод. Однако сообщения английских источников о том, что Генрих благосклонно отнесся к брачному предложению Филиппа, представляется малоубедительным. В конце концов, нам достаточно хорошо известно его отношение к Филиппу, и если он не желал, чтобы Рейнпфальц достался Вельфам, то определенно еще меньше хотел, чтобы он попал к Филиппу, так как тот к тому же уже имел наследников, и новый брак мог бы считаться сомнительным по каноническому праву, и с династической точки зрения поэтому был малопривлекательным. Несмотря на мизерные шансы на успех, которые, если смотреть объективно, имела инициатива Филиппа у Генриха, она все же наверняка встревожила Ричарда. И он, надо полагать, сразу после своего освобождения, еще в Германии, связывается с рейнскими князьями, и с учетом этого альянса утверждение Вельфов в Рейнпфальце обретает стратегическое значение. Нам ничего неизвестно о роли Ричарда в заключении этого брака, но мы видим его последствия: благодаря ему на востоке смыкалось кольцо вокруг Франции.

ПОВОРОТ

На конечном этапе пребывания Ричарда в плену, между Рождеством 1193 года и его освобождением 4 февраля 1194 года, после, казалось бы, столь длительного периода полнейшего взаимопонимания, неожиданно возникает ситуация, едва не перечеркнувшая все предыдущие договоренности между Генрихом и Ричардом. В своем письме от 20 декабря, адресованном английским вельможам, император еще говорит о 17 января как о намеченной дате освобождения. Королева-мать и Уолтер Руанский, которого теперь сменяет на посту верховного юстициария Англии Хьюберт Уолтер, а также многие другие отправляются в Германию, но император неожиданно переносит срок вынесения окончательного решения на 2 февраля. Эта отсрочка связывалась, впрочем, так оно и было на самом деле, с прибытием к Генриху делегации от Филиппа и Иоанна, которая привезла с собой настолько привлекательное финансовое предложение, что император, возможно, стал колебаться и подумывать о том, не отказаться ли от договора с Ричардом в пользу нового соглашения с Францией. Предложения французов Говден передает нам во всех подробностях.

Речь шла о своего рода коммерческом предложении, включавшем в себя четыре варианта и предусматривавшем либо продление срока ареста Ричарда, либо передачу его Франции. Но поскольку по наиболее привлекательному из них выплата составляла 150000 марок, из которых треть предстояло внести Иоанну, это не превышало суммы, назначенной по договору с Ричардом. Часть ее была уже в руках Генриха. По этой причине вопрос о выдаче уже не мог рассматриваться всерьез, так как для подобного рода двойного инкассо Генрих не настолько прочно сидел в седле, к тому же слишком много князей выступили гарантами по Вормскому договору. Следовательно, речь могла идти только о испрашиваемой годичной задержке, что в идеальном случае, позволило бы получить со всех, то есть с Ричарда и Филиппа с Иоанном, те же 150000 марок. Подобный вариант еще мог иметь какой-то смысл, тогда как попытки Филиппа добиться выдачи Ричарда до полной уплаты последним причитающейся с него суммы должны были сопровождаться более выгодным финансовым предложением, но, поскольку тот предлагал ровно столько же, сколько и Ричард, с финансовой точки зрения сделка с Францией была для Генриха невыгодной. К тому же анжуйская администрация уже успела продемонстрировать эффективность своих действий в сборе денег, а Ричард, соответственно, свою платежеспособность. Но спрашивается, смогли бы Филипп и Иоанн, часть имущества которого была конфискована, собрать необходимую сумму в обозримое время? При этом следует иметь в виду, что оба, в отличие от Ричарда, которому при сборе средств помогало его право сюзерена, не могли воспользоваться всеобщим 25-процентным обложением и широкой поддержкой церкви для денежного покрытия данной сделки. Ко всему прочему на текущий год Филипп готовил крупный завоевательный поход, и это требовало значительных затрат. Все это заставляло сильно усомниться в финансовых возможностях союзников, и, по-видимому, потребовалось бы значительно растянуть сроки выплат и предусмотреть обстоятельные гарантии платежей, тогда как Генрих планировал собственный сицилийский поход, так что, надо полагать, был заинтересован в скорейшем улаживании дела с Ричардом. Во Франции он видел своего будущего врага, тогда как в Ричарде — военачальника, отстаивающего интересы империи. Но еще несколько лет в неволе, и Ричард мог лишиться власти, тогда император не только бы потерял невыплаченную сумму, но и не смог бы реализовать свою политическую концепцию.

Ввиду шаткости финансовых основ, на которые опиралось предложение Филиппа, заинтересовать Генриха могли бы только дополнительные политические уступки: Филиппу и Иоанну надо было бы предложить ему сюзеренитет над Англией, что, собственно, наиболее целесообразно было бы сделать сразу же после того, как Ричард попал в плен, когда это еще могло существенно стимулировать Генриха на сотрудничество с Францией. Несомненно, убедить Иоанна в необходимости подобного шага не составило бы особого труда, и, поскольку Ричард знал своего брата, то его тревогу по этому поводу легко понять. Только подобное предложение никак не вязалось со взглядами Филиппа на будущее, так что в этом отношении опасаться его было нечего. Будь Иоанн столь же самостоятелен, сколь он был беспринципен, то мог бы сделать такое предложение императору и от себя. Но, возможно, Филипп с Иоанном даже не догадывались о сокровенных чаяниях императора на этот счет, поскольку из всех официальных документов напрочь были исключены все упоминания о предстоящем превращении Англии в императорский лен, и засекреченность соответствующего дополнительного соглашения к Вормскому договору по существу оказалась скорее в интересах Ричарда, чем Генриха.

Случилось, однако, так, что последнее предложение Филиппа и Иоанна пришлось именно на то время, когда Ричард недвусмысленно дал понять, что ввиду секретности соглашения и в расчете на поддержку германских князей он и не подумает приносить присягу о вассальной зависимости Англии. Но поскольку для Генриха с самого начала не было более существенного политического требования, то для него это означало, что не он, а Ричард желает отступить от договора и в сложившейся ситуации его никто уже не сможет обвинить в нерешительности и алчности. И когда 2 февраля 1194 года в Майнце открылся рейхстаг, на который съехалось большое число германских князей и приглашенной Ричардом знати, было совершенно неясно, закончится ли он освобождением Ричарда. Генрих показывает Ричарду послов Филиппа и Иоанна и дает ему почитать привезенные ими письма. Таким образом, он получает в свое распоряжение сильнейшее средство убеждения. Присутствовавший при этом Уолтер Руанский, какое-то время находившийся в Германии в качестве заложника, писал одному из наших хронистов, Радульфу Дицето, о том, как ему довелось исполнять функции посредника между королем и императором, и о том, что только «post multas anxietates et labores»[173] и в немалой степени благодаря ходатайству архиепископа Майнца и Кельна перед императором и Леопольдом Австрийским 4 февраля удалось добиться освобождения Ричарда.

Итак, Ричард, наконец, обнаруживает, что от ленной зависимости ему не уклониться. Как сообщает Говден, Ричард пошел на нее по настоянию Элеоноры, из-за чего долгое время делали вывод, что именно она отыскала выход из, казалось бы, безвыходного положения, предложив идею вассального подчинения Англии. Конечно, она вполне могла положить свой голос на чашу весов в стремлении убедить сына в том, что из двух зол необходимо все же избрать меньшее — hominium, который только понижал его статус, но позволял избежать тем самым длительного отсутствия и даже выдачи Франции. Разумеется, последнее полностью никогда не исключалось, тем более что срывалась разрабатываемая Генрихом в последние месяцы политическая программа, и поведение Ричарда могло в конце концов убедить его в том, насколько безосновательны были по существу все его планы на будущее, построенные на предпосылках сотрудничества с Ричардом. Но, собственно, сама перспектива дальнейшего нахождения в плену, даже до достижения нового соглашения, должна была убедить Ричарда в том, как много он теряет, находясь в неволе. Выбирая между моральным ущербом и материальным, между, по всей вероятности, лишь формальным hominium и существенными территориальными потерями французских владений, Ричард решил поступиться своей гордостью.

При этом не следует недооценивать значение поведения Иоанна. Если бы в этот момент он повел бы себя лояльнее, ожидаемый в связи с продлением ареста ущерб французским владениям оценивался бы не столь высоко. К концу своего пребывания в плену Ричарду почти удалось с помощью Лоншана склонить Иоанна к переходу на свою сторону, но на сей раз, быть может, по недоразумению, его политику бойкотировали его же собственные подданные. Мы уже слышали об общей установке Ричарда, предписывавшей исполнять только те из его приказов, которые явно были бы ему на пользу. Когда же, после того как Иоанн принес присягу на верность Ричарду, ему должны были возвращаться конфискованные у него крепости, их коменданты отказались исполнять приказы короля только «per breve»[174]. И их трудно в чем-либо упрекнуть, поскольку, естественно, они не могли понять, каким образом восстановление в правах изменника могло быть на пользу их государю, но Ричарду виделось это по-другому: политике умиротворения Иоанна альтернативы не было. Нарушение нормального сообщения, которое, вероятно, заключалось в том, что на тот момент у Ричарда не оказалось достаточно авторитетных толкователей его воли, имело дурные последствия. Иоанн тут же вновь переметнулся к Филиппу, и в январе 1194 года заключил с ним договор, который был обнародован в виде циркулярного письма. Он показателен во многих отношениях и, в первую очередь, в психологическом: когда после ухода Ричарда в крестовый поход Иоанн перешел в оппозицию, он выступал, скорее, против Артура, чем против короля, отстаивая тем самым свое право наследования на случай возможной смерти Ричарда. Но к началу 1194 года, когда возвращение Ричарда уже рассматривалось как неминуемое, ему самому гарантировалось прощение, и его жизни ничего не угрожало, смягчающих вину обстоятельств больше не существовало. Он предавал не только своего брата, но и интересы всего государства, а, в конечном счете, и свои собственные. О его недостойном самоуничижении, с которым он бросился в объятия Филиппа, едва ли забудут тогда, когда ему самому придется всходить на престол. С тех пор французский король знал, что можно позволить себе по отношению к Иоанну, но и вассалы его французских владений увидели, что от него можно было ожидать. И, наконец, исследуя причины стремительного развала анжуйского государства после смерти Ричарда, необходимо иметь в виду и этот договор: достаточное объяснение дает патологический характер самого Иоанна.

Появившийся на свет в 1194 году документ по существу был отказной грамотой, по которой Иоанн, не требуя ничего взамен, отказывался от Нормандии к северу от Сены за исключением Руана и его окрестностей, а также от ее восточной части вплоть до реки Итон. Это означало сдачу таких военных укреплений, как Вернель на юго-востоке и Водрель на Сене напротив Руана. Сама нормандская столица превращалась при этом из центрального города в пограничный и в военном отношении становилась в высшей степени уязвимой; уступался также и город Эвро. О нормандском Вексене речь уже больше не заходила, поскольку он уже находился в руках Филиппа и тот теперь только расширял свое владение на север, до самого побережья. Но уступки на этом не заканчивались: в Турени Иоанн отдавал даже Тур вместе с важными укреплениями, и это означало, что Филиппу теперь открывался путь на Мэн. Его племяннику, Людовику Блуаскому, номинальному владельцу туреньского лена, Иоанн уступил пограничную провинцию Вандею, так что обнажилась вся восточная граница анжуйско-нормандских родовых земель, да и оставшаяся территория лишилась своих укреплений, обеспечивавших ее оборону. В Аквитании он признал ленную присягу, принесенную графом Ангулемским Филиппу. Кроме того, он пообещал заключить мир с графом Тулузским «ad laudem consilium Regis Franciae»[175]. Так Иоанн пытался принять меры предосторожности на случай возвращения Ричарда — столь же обстоятельно, как и в конечном счете, напрасно, поскольку все его действия были лишь пустым сотрясанием воздуха. Иоанн позволил диктовать себе условия — отныне он не мог даже самостоятельно вступать в какие-либо контакты с Ричардом, и любое его общение с ним должно было проходить при посредничестве Филиппа. Тот же был об Иоанне настолько низкого мнения, что после возвращения Ричарда просто прогнал своего ставшего теперь совершенно бесполезным союзника, когда тот обратился к нему за защитой.

Содержание этого договора, должно быть, стало известно Ричарду во время переговоров в Майнце, когда посланцы Филиппа и Иоанна еще были там. Разумеется, территориальные уступки не были равнозначны передаче во владение, но еще в феврале 1194 года Филипп взял Эвро и Бодро и широким фронтом перешел границу по реке Итон в направлении Ньюбурга, найдя себе союзников среди недовольной аквитанской знати. Политическая нестабильность, вызванная подобным договором в этом оказавшемся под угрозой регионе могла парализовать волю к сопротивлению. У комендантов мог возникнуть вопрос, а для кого, собственно, должны они удерживать крепости, если предсказание Иоанна о том, что Ричард никогда не вернется, похоже, начинало осуществляться, а сам он, как его наследник, давно уже принес их в жертву. Сложившееся положение, остроту которого Ричард пытался снять нейтрализацией Иоанна, против всяких ожиданий вновь укрепило позицию Генриха, и у него появилась реальная перспектива все же добиться своей политической цели — формального сюзеренитета над Англией. Но к этому времени Ричарду практически удалось лишить эти отношения реального содержания, и, как покажет время, Генрих смог извлечь из этого только сиюминутную выгоду сохранения престижа, достичь долговременного политического выигрыша ему так и не удалось, и даже напротив: Ричард еще выставит при случае политический счет Гогенштауфенам.

Во время принесения этой ленной присяги отмечались значительные разногласия в ее толковании, поскольку основной источник, Говден, сообщал о ней сразу же вслед за шпейерскими событиями. Но так как Говден никогда не отличался бережным отношением к фактам и о превращении Англии в лен сообщал одновременно с якобы назначенным по распоряжению императора на 1197 год освобождением Ричарда от вассальных обязательств, это место можно вполне рассматривать как более позднюю вставку, и оно не может служить опровержением других, преимущественно германских источников, переносящих это событие на время после Майнца. Да и сами факты говорят в пользу этой даты: подобная формальная церемония требовала гласности и не держалась бы в тайне, поэтому должна была найти отражение в Вормском договоре и письмах Генриха в Англию. Ничего такого не было, напротив, от Говдена мы узнаем, что при освобождении Ричарда император и германские князья написали Филиппу и Иоанну письмо, в котором потребовали вернуть английскому королю отнятые у него земли. Связанное с этим обещание императора помочь Ричарду едва ли обошло бы молчанием правовые предпосылки оказания этой помощи. В конце Дицето упоминает о «patentia scripta»[176], и в достаточно хорошо информированном «Additamentum»[176] к «Зальцбургским Анналам» даже говорится, что Ричард, после принятия на себя вассальных обязательств и принесения присяги на верность, собственноручно подписал соответствующий документ: «privilegio exinde facto propria manu subscripsit»[176].

Обычно в подобных случаях предусматривалось составление грамоты, но не следует удивляться тому, что она до нас не дошла. Объяснение этому дает Дицето, когда в связи с уже упоминавшимся письмом Уолтера Руанского о треволнениях последних дней нахождения Ричарда в плену вскользь вспоминает о каком-то соглашении, которое в силу его принудительного характера следует рассматривать как неправомочное. Тесная связь автора с бывшим верховным юстициарием и канцлером оба в это время находились с королем в Германии — придает его высказыванию характер почти официальной точки зрения. Несомненно и то, что в нем нашла отражение позиция Ричарда по вопросу трактовки этих вассальных отношений, и это вполне могло стать причиной того, что обычно столь многословные английские хронисты не цитируют соответствующий документ. Хотя личная свобода и не являлась непременным условием законности принятых вассальных обязательств, возможно, Генрих VI считал, что ему будет выгоднее, если Ричард перейдет в ленную зависимость как свободный человек. Даже «Марбахские Анналы» подчеркивают, что Ричард «liber et absolutus absque omni coactione»[177], то есть после формального освобождения становится вассалом Генриха.

Говден не удосужился изобразить нам во всех подробностях все необходимые этапы процедуры наделения леном. А они были следующими: hominium, или homagium, то есть признание вассального статуса, присяга на верность и инвеститура, то есть символическая передача лена. В отношении Бургундии мы слышим лишь о том, что выдается за homagium, в случае Англии хронист описывает лишь сопровождающие инвеституру формальности: Ричард якобы передает императору как властелину мира, «sicut universorum domino»[178] сначала свою шапку, символизирующую Англию, но тут же получает ее обратно, при этом император завершает инвеституру «двойным крестным знамением». Говден — единственный автор, который упоминает о согласованной ежегодной дани в размере 5000 фунтов. Но в самых подробных описаниях этой сцены отсутствует упоминание не только о hominium и присяге на верность, — что должно было фиксироваться в составленной по этому поводу грамоте, — но и то, распространялись ли ленные отношения на правонаследников Ричарда и Генриха. Однако молчание Говдена едва ли можно заполнить сведениями из других источников — везде такие же неполные перечни — так что можно предположить, что ни hominium, ни присяга на верность не было, а, стало быть, и превращения Англии в лен, или таких непротокольных выражений, как «подчинился». Такой хорошо информированный источник, как Жильбер Монский вообще ничего не слышал обо всем этом. В «Дополнениях» к «Зальцбургским Анналам» упоминается о процедуре пожалования лена, в ходе которой Ричард передал императору «terram ргоpriam»[179] и, получив взамен скипетр, присягнул на верность. Это дало повод для спекуляций относительно особой формы правового акта, которые, однако, не исчерпывают существа дела.

Совершенно по-новому освещается этот вопрос в «Марбахских Анналах». Вслед за Говденом и «Gesta episcoporum Halberstadensium» недвусмысленно свидетельствуя о принесении ленной присяги о вассальной зависимости Англии, они, однако, вносят еще большую путаницу: «homo factus est imperii Romani, tota terra sua Anglia chains terns propriis imperatori datis et ab eo in beneficio receptis»[180]. Под «aliis terris»[181], разумеется, следует понимать французские владения Ричарда. Этого упоминания, конечно, недостаточно, чтобы на его основе сконструировать факт, но оно дает представление о наличии пробелов в остальных вполне добротных документах. Разве не могла Генриху прийти в голову мысль о том, что путем простого формального акта он мог бы стать сюзереном не только Англии, но еще вдобавок половины Франции? Не могла бы ленная присяга Ричарда в отношении французских владений стать последовательным и логическим продолжением пакта о дружбе и взаимопомощи и эффективнейшим вызовом Франции на бой? Отклонил бы ее Генрих, если бы Ричард ему ее предложил? Во всяком случае, в 1195 году он приказал ему начать войну против Филиппа из-за французских ленов. Вновь возникает ситуация, когда с исторической точки зрения праздный вопрос позволяет судить о манере поведения человека. Данную тему, как таковую, нельзя рассматривать вне контекста того времени. Ричард вполне мог бы проявить подобную инициативу. После того, как Филипп объявил о лишении его французских ленов, он мог бы ответным ходом предложить в Шпейере присягнуть на верность этих ленов императору, чтобы вновь приобрести на них правовой титул. В анжуйско-французских войнах отказ от hominium по отношению к одному сюзерену и передача его другому были самым обычным делом среди вассалов, и все сводилось лишь к вопросу о власти. Кто не опасался последствий, тот просто объявлял об изменении правового статуса. Достаточно только вспомнить о том, что Филипп предполагал выделить Иоанну в качестве лена Англию, на что он определенно не имел никакого права.

Разумеется, Ричард, подобно своему отцу, никогда не ставил под сомнение номинальное право Филиппа на сюзеренитет над континентальными анжуйскими владениями. В июле 1193 года, вскоре после подписания договора с императором в Вормсе, в Мантуйском договоре он подтверждает свою ленную зависимость, даже уговаривает Филиппа вновь ее признать, и в Майнце он теперь становится вассалом императора, как король Англии, однако это не означает, что от него никогда не требовали вассальной присяги на верность французских ленов. Подобной присягой он никак бы не повредил своему престижу, но потерял бы ту правовую базу, которая всегда была для него важна в борьбе с Филиппом. При этом он смог бы выторговать взамен у императора военную помощь. И не имеет значения то, что в 1193 году уже стало ясно: дальше словесного вмешательства в войну между западными державами Генрих не пойдет. Исключение с германской помощью Франции как силового фактора было, конечно, из-за возрастания влияния императора нежелательной альтернативой. Поэтому при толковании принятых Ричардом ленных обязательств в отношении Англии следует учитывать, что он совершенно очевидно не брал подобных в отношении находящихся под серьезной угрозой французских владений. Это означает, что, несмотря на свое крайне стесненное положение, Ричард остерегался вовлекать императора в свое противостояние с Филиппом в качестве предполагаемого готового прийти на помощь третьего и не питал никаких иллюзий относительно реальной ценности столь высоко оцененного им для видимости весной 1193 года «foedus amoris»[182] с Генрихом.

Чтобы иметь возможность определить политическую ценность присяги о ленной зависимости Англии и оценить соотношение сил между Генрихом и получившим свободу Ричардом, необходимо бросить взгляд в будущее. Немедленно после своего возвращения из Италии, где он завоевал норманнское государство, Генрих попытался, — по сообщениям Говдена это случилось после 24 июня, — вмешаться в мирные переговоры, которые вели между собой Ричард и Филипп. О посылке Ричарду короны и приказа напасть на Францию мы уже слышали. Согласно Говдену, мандат этот мотивировался принесенной ленной присягой, связывался с безопасностью заложников Ричарда и сопровождался обещанием поддержки. Чтобы правильно оценить действия в данном случае Генриха и противодействия Ричарда, необходимо обозреть сложившуюся на тот момент ситуацию в целом: интерес Филиппа в закреплении status quo и жгучее желание Ричарда к его пересмотру, как и постоянную оглядку воюющих на то, какой эффект произведут их действия в контексте ни на минуту не прекращавшейся пропагандистской кампании. Ричард хотел войны, но делал все, чтобы нимб миротворца не достался одному Филиппу, который стремился спасти свои завоевания. В конце концов и церковь обычно становилась на позицию того, кто выступал за то, чтобы не отвлекать военные силы на междоусобицы, а направить на новый крестовый поход и борьбу с маврами в Испании. Так что Ричард не скупился на провозглашение мирных намерений, хотя не вызывает сомнения, что вплоть до самой смерти он шел на соглашения с Филиппом только для того, чтобы либо самому их нарушить, либо спровоцировать на их нарушение Филиппа. Так что приказывать ему начать войну с Францией было все равно что приказывать солнцу взойти, тем более когда оно уже начало появляться из-за горизонта.

Но даже при наличии принципиального согласия относительно войны могли все же существовать различные точки зрения на ее цели и способы ведения, и Ричарда должен был раздражать сам факт вмешательства Генриха. Поскольку весь этот эпизод передается нам только Говденом, мы не имеем возможности проанализировать содержащиеся в нем сведения, и поэтому целесообразнее было бы воздержаться от предвзятого его истолкования. Конечно, вполне можно допустить, что своими заложниками Ричард ручался не только за внесение полной суммы выкупа, но и за свою политическую благонадежность, свою «верность». Одно не совсем ясное место у Говдена позволяет все же понять, что Генрих думал об агрессии, «что он (Ричард) пойдет войной на страну французского короля», и хронист связывает это с давними планами императора: «Английскому королю было доподлинно известно, что император ничего не желал так сильно, как подчинить Священной Римской империи Французское королевство». Продолжение не кажется логичным, поскольку тогда Ричард опасался объединения императора с Филиппом, что должно было бы привести к его поражению. Неважно, действительно ли Ричард почуял западню или просто действовал со свойственной ему осмотрительностью, но его ответная реакция, выразившаяся в нескольких шагах, в любом случае свидетельствует о таланте политика. Предоставив событиям развиваться в силу своей собственной динамики, Ричард не только не отверг вмешательство императора — он не мог пойти на такой риск из-за заложников, — но и не проигнорировал его. Напротив, он посылает в Германию канцлера Лоншана, чтобы тот навел точные справки об обещанной помощи: какого рода имелась в виду помощь, в каком объеме, где и когда.

Тем временем начались военные действия как на Сене, так и в Берри. На обоих фронтах Ричард пересекает границу Франции, причем в Берри Ричард завоевывает Иссуден и берет в плен обоих графов Овернских. На этом театре военных действий сражался он и впоследствии, когда все императорские послания давно были забыты, просто потому, что это отвечало его интересам, и совсем не беспокоился о том, как часто за последнее время он уступал эту область, но летом 1195 года это могло восприниматься как исполнение императорского повеления. Что же касается проводимых в то время переговоров о мире, то они на время были приостановлены, поскольку надо было теперь ждать согласия императора. Филипп обеспокоился и вновь послал своего дядю архиепископа Реймского к императору, но его переговоры были столь же бесплодны, как и прежде. В ноябре 1195 года Лоншан дважды совершает путешествие в Германию и обратно, и результат, который они принесли, объясняет, почему Ричард никогда не лишал своего доверия этого человека, не справившегося с должностью юстициария: император запретил любой мир и снизил подлежавшую еще уплате Ричардом сумму выкупа на 17000 марок — в чем нашел выражение его вклад в ведение войны с Филиппом, и — что самое важное, — отпустил всех английских заложников. Так Ричард вновь обретал полную политическую свободу действий по ведению переговоров и ему больше не требовалось оглядываться на Генриха и учитывать его желания.

Когда в ноябре 1195 года Филипп вторгся в Берри, чтобы отвоевать Иссуден, Ричард приготовил для него западню, так что тому пришлось срочно хлопотать о перемирии. В ослаблении позиции Филиппа Ричард усмотрел самый подходящий момент, чтобы восстановить свой прежний правовой статус. 5 декабря 1195 года он принес Филиппу ленную присягу в отношении своих французских владений, то есть Филипп, который уже успел передать их в лен Иоанну, должен был вновь признать его во всех отношениях полноправным владельцем. Затем последовала договоренность об обычном Рождественском перемирии. Согласно Ньюбургу, в это время Старец Горы забрасывает европейские княжеские дворы письмами, в которых с Ричарда снимаются все выдвинутые французской стороной обвинения в заговоре с целью убийства — своеобразное проявление подготовки к общей анжуйско-французской кампании, необходимой для обоснования выторгованного мира. Да и согласие Филиппа снять все подозрения против Ричарда могло бы на время придать правдоподобность мнимому стремлению к миру французского короля. По окончании Рождественского перемирия в январе 1196 года дело дошло до Лувьерского «мира», то есть до очищенного от правовых и пропагандистских эксцессов эпохи крестового похода и плена Ричарда обычного состояния войны, рассматривать которое дальше мы здесь не будем. Нас интересует абсолютно адекватный новой ситуации образ действий Ричарда. Во временном плане этот мир можно также рассматривать, собственно, как немедленное, ставшее возможным благодаря освобождению заложников аннулирование императорского сюзеренитета. Но Генриха VI «больше не интересовал его неблагонадежный вассал», как сформулировал один преклонявшийся перед величием государственного ума императора исследователь.

Кое-кто позаботился о том, чтобы он не мог забыть интермедию своего сюзеренитета над Англией. Правда это, или нет, но в 1197 году Говден утверждал, что на смертном одре Генрих освободил Ричарда от вассальной зависимости, по-видимому, именно тогда ему стало ясно, какую ситуацию он создал сам. В отличие от Англии и Франции в Священной Римской империи не действовали династические принципы наследования, и политику Генриха не оправдывает то, что перед своей смертью он — тщетно — старался их здесь утвердить. В 1194 году, когда он навязал Ричарду ленную зависимость, еще не было, как во времена Барбароссы, избранного и коронованного наследника, просто никакого не было. И в этой ситуации он превращал Ричарда в самого видного из светских князей империи, который в будущем получил бы не только право, но и был бы даже обязан участвовать в избрании германского короля, его самого даже могли выбрать. В кошмарной ситуации наметившейся катастрофы слабым утешением перед смертью могло быть для Генриха то, что в истекшем году германским королем был коронован еще не достигший трехлетнего возраста Фридрих (II). Пока что события развивались не затрагивая сына Генриха. Во всяком случае, оправданно или нет, но Ричард вмешался в выбор короля, и это можно понять, если вспомнить поведение Генриха. Вообразимый до этого только в страшном сне альянс между империей Гогенштауфенов и Францией мог стать реальностью благодаря собственным кандидатам. Но еще при его жизни последствия нацеленной на господство западной политики Генриха стали достаточно примечательны. Два враждующих между собой короля объединились, и если не в позитивном, то, по крайней мере, в негативном смысле: чтобы убрать Генриха с политической сцены. Никто из них больше не делал попыток путем принесения ему ленной присяги получить преимущество над своим противником. Своей безудержной фантазией в постановке целей и далеким от реальности взглядом на мир, непоследовательностью в политике он унижал сильного противника, не лишая его предварительно власти, выдвигал требования, добиться выполнения которых был не в состоянии, в политической типологии Генрих — антипод Ричарда.

Остается выяснить, уплатил ли Ричард при своем освобождении те 100000 марок по Вормскому договору, или, точнее, что действительно могло быть выплачено из общей суммы в 150000 серебряных марок. Свидетельства источников в той части, которая касается общей фактически выплаченной суммы, почти полностью непригодны, однако позволяют нам отследить движение денег и сделать определенные расчеты. Английские источники единодушно утверждают, что к моменту освобождения Ричарда 100000 еще не были собраны, хотя большая их часть уже была переправлена в Германию. Эти показания получают подтверждение в сообщении Дицето о том, что Уолтер Руанский и другие заложники были отправлены в Германию в качестве поручительства за 10000 марок, «quae rex tenebatur ad praesens persolvere»[183]. Речь шла о кратковременном поручительстве, так как 19 мая 1194 года по документам Уолтер уже находился в Лондоне.⁶⁷⁸ Отсюда хотя и не следует, но с определенной натяжкой можно заключить, что в начале 1194 года из подлежащих оплате 100000 еще не были внесены упомянутые 10000 марок и что остальные заложники — среди них племянники-Вельфы Отто и Вильгельм и наваррский принц — отвечали исключительно за те 50000 марок, которые считались отступными за неучастие Ричарда в сицилийском походе.

И если мы действительно хотим определить заплаченную в итоге сумму, придется вычесть из затребованных 150000 марок то, что по свидетельству источников Ричард не заплатил: ту 21000 марок, которую он оставался должен на момент смерти Леопольда и 17000 марок, от уплаты которых, как утверждает Говден, Генрих освободил Ричарда в 1195 году. Но если рассматривать 1000 марок из предназначавшихся Леопольду 21000 марок как набежавшую по пятипроцентной ставке пеню в связи с отсрочкой оговоренных в Вюрцбургском договоре сроков платежа, то получится, что долг Ричарда точно соответствует его обязательствам по Вормскому договору; тогда следовало бы рассматривать долю Леопольда как выплаченные Ричардом в полном объеме 30000 марок, и последний, таким образом, переслал бы в Германию в общей сложности 113000 марок. Возьмем эту сумму как отправную. Если отнять от нее указанную долю Леопольда, которую тот должен был получить от императора, то на долю самого Генриха приходится 83000 марок. На эту сумму мы, конечно, также выйдем, если учитывать лишь доли Генриха по Вюрцбургерскому и Вормскому договорам. Они составляли каждый раз 50000 марок и во втором случае выступали как отступные за неоказание помощи в сицилийском походе. Следовательно, если император отказался в пользу Ричарда от 17000, то он мог из причитавшихся ему 100000 получить только 83000 марок.

Поскольку нам неизвестно, насколько пунктуально Генрих расплачивался с Леопольдом, можно предположить, что полученная в конце 1195 года Ричардом поблажка была отнесена на счет Бабенбергов, которые недоплаченную им сумму уже не могли потребовать ввиду вмешательства папы, и что таким образом свои 100000 марок Генрих мог получить сполна.

Попытаемся теперь из надежных источников вывести в первом приближении сальдо на начало 1194 года. На момент освобождения Ричарда Генриху не могла быть выплачена сумма, превышавшая причитающиеся ему 83000 марок. Если вычесть из них те 10000 марок, за которые был выставлен заложником Уолтер Руанский, и далее взнос на выкуп в размере 6000 марок в соответствии с записью нормандского казначейства за 1195 год, то мы выходим на сумму в 67000 марок.

Но Генрих должен был получить больше и немалую часть из этого тут же отправить Леопольду, поскольку тот к моменту своей смерти на рубеже столетий уже успел произвести инвестиции. Но если бы мы прибавили к тем 67000 марок полную долю Леопольда в размере 30000, тогда бы мы вышли почти на те же причитающиеся 100000 марок. Куда тогда следовало бы отнести 10000 марок, за которые был выставлен заложником Уолтер Руанский? Следует также учитывать то, что за многочисленных знатных заложников в 1194 и 1195 годах Ричард выплатил большие суммы, чем то документально подтверждается, что вынуждает нас еще уменьшить ту сумму, которая на момент его освобождения уже была выплачена. Все же мы не можем в своих расчетах выходить за пределы конечной суммы в 113000 марок. Теперь у нас есть свидетельство источника, подтверждающее эту окончательную сумму. Уже не раз упоминавшееся Additamentum к «Зальцбургским Анналам» представляет собой исключение среди имеющих отношение к данному вопросу сообщений, и, хотя положение вещей в нем отражено таким образом, как если бы Ричард именно при своем освобождении заплатил 110000 марок, эта некруглая сумма привлекает внимание — с одной стороны, потому что она отличается от оговоренных в договорах сумм, с другой стороны, поскольку архиепископ Зальцбурга, который был родственником императора и присутствовал при составлении Леопольдом завещания и его смерти, мог иметь точное представление о переведенных на самом деле деньгах. Но предположение о том, что к 4 февраля 1194 года Ричард мог бы перевыполнить свой план, не только опровергается источниками, но и представляется абсурдным, поскольку нет никаких оснований устанавливать общую сумму требований Генриха и Леопольда выше 150000 марок и превышать эту сумму добавлением всех последовавших позднее платежей и скидок. Неизвестным членом в нашем уравнении остается конечное распределение денег между Генрихом и Леопольдом, но к Ричарду это не имеет никакого отношения. Существенно то, что культивировавшийся климат «дружбы» и тот факт, что Генрих отправлялся в Сицилию и хотел побыстрее покончить с этим затянувшимся делом, позволили Ричарду недоплатить выкуп до. установленного размера. Таким образом, освобождение от обязательства оказания военной помощи в Сицилии он купил не за 50000, а за 13000 марок. Об упоминавшейся Говденом ежегодной дани ничего неизвестно.

Представление о реальной ценности суммы, выплаченной в качестве выкупа, мы получаем, когда узнаем из реестра казначейства, что во второй половине правления Ричарда годовой королевский доход из Англии и Нормандии составлял соответственно примерно по 20000 фунтов, что в общей сложности равнялось 60000 марок. Но при этом надо иметь в виду, что сюда не включались остальные анжуйские земли, и статьи королевского дохода вообще-то ограничивались исключительно инкассацией чеков. Важно отметить следующее: деньги, ушедшие на выкуп Ричарда, не были вытряхнуты из государственной казны, они поступили из других финансовых источников, таких как личная собственность вассалов и сокровища церкви, которые в таком объеме вообще нельзя было бы привлечь для других нужд. Должно быть, поэтому и смог Ричард сразу же принять финансовые требования императора. Впрочем, сразу же после своего возвращения Ричард начинает войну с Филиппом, и это означает, что для выплаты своего выкупа имевшиеся в его распоряжении средства он использовал не до последней монеты. Из этих соображений не следует связывать представление о существенном ослаблении оборонительной мощи анжуйского государства с этим чрезвычайно крупным оттоком капитала.

Но вернемся в Майнц к освобождению Ричарда. Наделяя Ричарда Бургундским королевством, Генрих VI намеревался сгладить впечатление о принудительном характере его отношений с английским королем и вместо этого продемонстрировать в полном блеске императорскую милость. Между тем мы знаем, что заключительный этап переговоров протекал далеко не гармонично. Генриху не оставалось ничего иного, как сбросить маску доброжелательства и доигрывать спектакль в роли вымогателя. Из-за маневров Ричарда Генриху стала грозить опасность навлечь на себя дурную славу нарушителя договора, которого должны были сдерживать собственные князья, чтобы он из корыстолюбия не захотел принять французские предложения. Ричарду же удалось доказать свою финансовую щедрость и хорошее взаимопонимание с этими же князьями. И хотя он одновременно выставил заложников за остаток суммы по выкупу, это не мешало ему раздавать рентные лены, так называемые пенсии, пусть хотя бы для того, чтобы подчеркнуть, что он еще достаточно богат и может покупать себе князей империи. Остается гадать, были ли эти homagia совершены еще в Майнце, как предполагает Говден и что, похоже, следует из его списка тех, кого это коснулось, или во время проезда Ричарда по территориям названных лиц по пути домой, как утверждает другой компетентный хронист, Жильбер Монский. В любом случае завязывание этих узелков дружбы происходило практически перед самым носом императора. Даже если речь шла о соглашениях «salva fidelitate imperatoris»[184] и удар направлялся по Франции, не следует забывать, что в лице Ричарда оппозиция, с которой он сам примирил Генриха в предыдущем году, приобретала потенциального вождя. С учетом реальной ситуации эта политика заключения союзов должна была выглядеть по меньшей мере двуличной.

Согласно хеннегаускому хронисту Жильберу, в список пенсионеров входили архиепископ Кельна, герцоги Брабантский и Лимбургский и избранный епископ Льежа, шестнадцатилетний сын последнего. Его избрание Генриху пришлось признать поздней осенью 1193 года, чтобы не поставить под угрозу мир в этой нижнерейнской области, через которую доставлялись деньги Ричарда. Говден значительно расширяет круг ленников, включая в него еще и архиепископа Майнца, сына графа Фландрского-Хеннегауского, графа Голландского, герцога Австрийского, Бонифация Монферратского, брата убитого Конрада, и даже таких членов рода Гогенштауфенов, как герцога Швабского и пфальцграфа Рейнского. Как бы то ни было, ясно одно: ядро альянса формировалось на Нижнем Рейне, следовательно, в наиболее удобном месте для вбивания клина между Францией и империей. В любом случае, список Жильбера представляется усеченным, поскольку по записям нормандского казначейства маркграф Монферратский в 1198 году получил 800 анжуйских фунтов «de feodo suo»[185]. Своему будущему союзнику, графу Бодуэну IX Фландрскому, Ричард в 1197 году заплатил пенсию за три года, и это, похоже, подтверждает свидетельство Говдена о том, что в 1194 году сын на ту пору состоявшего в союзниках Филиппа правящего графа принадлежал к поставленным на довольствие Ричардом князьям.

Политическая слабость Генриха VI, о которой ему пришлось сигнализировать недавно еще оппозиционной группе нижнерейнских князей, усугублялась их тесной экономической связью с Англией и Нидерландами.

В соперничестве с Францией светский глава группы, герцог Генрих I Брабантский, имел самую сильную личную заинтересованность. В наследственном споре о Фландрии он проиграл хеннегаусцу Бодуэну V, тестю Филиппа. Несомненно, уже тогда Ричард поставил перед собой цель вывести Фландрию, которая принимала участие в интервенции Филиппа в Нормандию, из числа союзников Франции. И он добился этого впоследствии сильным экономическим нажимом. Но в 1194 году он завязывает политические отношения с фландрским наследником, одновременно приобретая союзников среди соседей старого графа. И когда Жильбер добавляет, что соглашения никогда не соблюдались, поскольку обе стороны — Ричард и его союзники — вообще никогда их не соблюдали, то это тенденциозное и ложное утверждение: Генрих Брабантский получил значительный лен в Англии. Исход войны между Фландрией и Брабантом еще летом 1194 года был предрешен в пользу Фландрии, но в год подписания мирного договора, 1195-й, старый хеннегаусец умер, и его сын, как Бодуэн IX, граф Фландрский и Бодуэн VI, граф Брабантский, был использован Ричардом как орудие войны. С 1197 года Фландрия выступает на стороне Брабанта в антифранцузской коалиции. Безоблачные отношения Брабанта с Ричардом нашли свое проявление также в том, что коронация Отто германским королем в 1198 году сопровождалась помолвкой с Марией, малолетней дочерью герцога Генриха; свадьба состоялась в 1214 году, после недолговечного брака Отто с представительницей рода Гогенштауфенов. Отчетливее всего двойной характер оформившегося альянса раскрывает архиепископ Кельна. Адольф Альтенский, который уже при освобождении Ричарда был избран на свой пост и демонстративно осыпал почестями возвращавшегося домой английского короля, впоследствии будет представлять коронацию Отто как кульминационную точку антигогенштауфенского курса. Но все это время архиепископ Кельнский числился таким же получателем английских денежных ленов, как и герцог Генрих III Лимбургский.

[173] «После больших трудов и волнений» (лат.).

[174] Здесь: по бумаге (лат.).

[175] «По славному совету французского короля» (лат.).

[176] «Письменной грамоте» (лат).

[176] «Письменной грамоте» (лат).

[176] «Письменной грамоте» (лат).

[177] «Как свободный человек и без какого-либо принуждения. (лат.).

[178] «Как владыке всего мира» (лат.).

[179] «Собственные земли» (лат.).

[180] «Стал вассалом Римской империи, после того как отдал всю Англию и другие принадлежавшие ему земли императору и получил их назад в качестве лена» (лат.).

[181] «Другими землями» (лат).

[182] «Полюбовного соглашения» (лат.).

[183] «Которые королю надлежало выплатить в самое ближайшее время» (лат.).

[184] «На верность императору» (лат.).

[185] «Со своего лена» (лат.).