Ричард I Львиное Сердце: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Арсуфское сражение не стало решающим. Армия Салах ад-Дина потерпела поражение, но она не была уничтожена. Ричард не решился долго преследовать неприятеля. Крайне подвижные турецкие части, перед которыми открывались широкие степи, вновь собрались, так что с ними и в дальнейшем приходилось считаться. Среди бесчисленных подвластных Салах ад-Дину народов только они являли собою серьезную силу в военном отношении. И теперь вместе с остальным войском турки отходили в глубь страны, к Рамле. Все же битва имела значение — это было очередное поражение Салах ад-Дина, показавшее, что он не только не способен удержать крепость или захватить ее, но и что он не в состоянии победить противника в чистом поле. Христиане же смогли справиться с травмой, полученной под Хиттином. Потеря престижа Салах ад-Дином оборачивалась ростом престижа Ричарда. Эта победа венчала непрерывную череду военных удач, которыми он начал свой крестовый поход. Потери обеих сторон были умеренные. Сам Ричард вышел из битвы невредимым, легкое ранение дротиком в левый бок он получил за пару дней до этого.

Как же характеризуют поведение Ричарда и Салах ад-Дина оба наших главных летописца. Но, прежде чем углубиться в рассмотрение этого похода Ричарда, попробуем выяснить, что мог знать о нем каждый из них, и на чем они концентрировали свое внимание. Для Амбруаза его король — воплощение всех рыцарских добродетелей. Приводимые им детали важны уже потому, что позволяют приблизиться к повседневной реальности того времени, а не только к глобальным стратегическим и дипломатическим проблемам. Повседневная реальность заключалась в убиении. Покидая поле боя, Ричард часто брал с собой, по турецкому обычаю, головы павших, — хотя, случалось, брать и пленных — как доказательство, что он не предает христианского дела, подозрение, которое легко могло возникнуть. Ореол, окружающий героические дела, неотделим от смерти, и нередко Ричард сам оказывался в большой опасности. Сколько раз он выезжал в разведку и на охоту с небольшим сопровождением, сколько раз при этом он подвергался нападениям и нападал сам, и как часто он бывал неосмотрительным. 29 сентября, во время одной из таких вылазок он отдыхал в саду под Яффой и уснул. Нападение было настолько внезапным, что он едва успел вскочить на коня, но тут же бросился преследовать неприятеля. Вскоре он наткнулся на засаду, и неожиданно вокруг себя Ричард увидел такое количество турок, что о победе и думать не приходилось, — надо было спасаться. Кроме основных источников, об этом случае упоминают и другие: тогда Ричард наверняка попал бы в плен, если бы не самоотверженный поступок одного из спутников, рыцаря Вильгельма Прео — тот отвлек внимание на себя, выкрикнув: «Я король!». Рыцаря пленили, но в конце крестового похода Ричард его выкупил. Несколько его спутников было убито, королю удалось спастись. В лагере крестоносцев только руками разводили, сетуя на такую бесшабашность короля, усовещевали его как могли и упрашивали впредь воздерживаться от авантюр, но все напрасно. Отражая настроения рядовых крестоносцев, Амбруаз писал, что те вопрошали друг друга: неужели король не понимает, что, пренебрегая собственной безопасностью, он тем самым подвергает опасности все войско? Последнее слово по этому поводу принадлежит Салах ад-Дину: в частной беседе с посланником Ричарда Хьюбертом Уолтером он отметил, что английский король слишком отважен и часто подвергает свою жизнь излишнему риску. По крайней мере, так передали это Ричарду. И вновь узнаем, что 20 декабря 1191 года он чудом избежал плена. А до этого, 6 ноября, он счел ниже своего достоинства не прийти на помощь своим товарищам. В тот день отряд пехотинцев под прикрытием тамплиеров отправился на заготовку фуража и неожиданно был окружен турецкими всадниками. Узнав об отчаянной схватке занявших круговую оборону тамплиеров, Ричард послал подкрепление, которое, однако, из-за своей малочисленности, оказалось недостаточным. Когда он, наконец, сам сумел поспешить на помощь, то при нем оказалось лишь несколько рыцарей и вновь автор дает слово негероическому разуму из окружения Ричарда: «Пусть лучше они погибнут. Никому не пойдет на пользу, если он с ними умрет и от этого пострадает общее дело христиан». На что, побагровев от гнева, Ричард возразил: «Я их туда послал, и если они умрут без меня, то пусть никто нс назовет меня больше королем!» И он, разумеется, одержал победу, а среди спасенных был граф Лейчестерский. Но не всех удавалось спасти — одного рыцаря из его свиты прямо у него на глазах унес в плен быстрый конь. И все же каждый из круга «compagnons du roi[95]» мог положиться на своего короля, и Ричард знал, что они в него верят.

Такие стихи он написал по этому поводу в плену: «Ни один из моих спутников не был для меня настолько малозначительным, что я пожалел бы денег на освобождение его из плена». И из его свиты за время крестового похода выкристаллизовалась элита, которой он впоследствии не раз поручал важные политические задания.

И когда ниже мы будем рассматривать причины двукратного отказа Ричарда от осады Иерусалима, вспомним жанровые картинки, нарисованные Амбруазом; дело было, по крайней мере не в робости и боязни смерти. Среди часто упоминаемых черт характера Ричарда не последнее место занимает разительный контраст между личной отвагой воина и крайней рассудительностью военачальника. Результаты его всегда эффектного вступления в бой отмечали и арабские источники: появление «Meleс Ric» непременно вызывало панику. Так что немаловажным фактором был страх перед одним его именем. В конце крестового похода его имя, безусловно, стало уже знаменем победы, но даже в самом его начале оно кое-что значило. Эракл и «Эрнуль» сообщают, что именем Ричарда мусульмане пугали детей и проклинали понесших лошадей. Амбруаз добавляет еще несколько штрихов к портрету Ричарда, впрочем, подобное говорят обо всех популярных полководцах: повернув от Иерусалима, Ричард заботился о том, чтобы не бросали больных и ослабевших, а в Аскалоне принимал личное участие в восстановлении города и на своих плечах носил с корабля балки для сооружения осадных машин перед штурмом крепости ад-Дарум. Однако несправедливо считать солдатские качества Ричарда доминирующими, хотя христианские источники так много о них говорят. Баха ад-Дин, напротив, на них останавливается лишь вкратце, зато знакомит нас с Ричар-дом-дипломатом. И, поскольку кади принадлежал к ближайшему окружению Салах ад-Дина, ему были известны такие подробности, о которых Амбруаз даже понятия не имел. То. что Ричард так долго и совершенно не вовремя вел переговоры, по его мнению, было достойно сожаления. Впрочем, он в данном случае излагает общую концепцию своего государя так, как он ее слышал, а прислушиваться к мнению своего господина он, несомненно, научился давно. Для Ричарда, как он считает, было главным, чтобы его однозначно поняли именно в тот момент, когда это было необходимо, но автор может передать лишь то, что предназначалось для широкой публики, и то лишь постольку, поскольку это считалось целесообразным. Ричард вел тайные переговоры, хитро, умело и жестко, как находила арабская сторона, прибегая при этом ко всевозможным уловкам и доводя противоречивыми предложениями и неожиданной сменой манеры общения своих партнеров по переговорам до раздражения. По их мнению, он использовал все возможности тактики проволочек — Амбруаз же считал, что он действовал неумело или даже поймался на хитрости арабов — хотя тертые арабские царедворцы так не думали. И с этим следует считаться. Баха ад-Дин заставляет нас усомниться в том, что в Ричарде преобладали военные дарования. От средневекового правителя требовалось, чтобы он объединял в себе черты не только полководца, но и политика, поскольку ему приходилось действовать в обоих качествах. И оступись он на одном из поприщ, положение уже едва ли можно было поправить. Когда, спустя всего несколько недель после резни заложников в Акке и вскоре после Арсуфа, мы неожиданно слышим, как, обращаясь к Салах ад-Дину, Ричард проклинает зло и бессмысленность войны и заявляет, — а не пора ли покончить с напрасным кровопролитием, все уже изнурены, и не лучше ли разойтись по домам, — то не следует воспринимать эти слова буквально. Но почему на вершине славы и успеха он внезапно останавливается и, как всем кажется, напрасно теряет бесценное время на переговоры? В этом мы как раз сейчас и попытаемся разобраться. И хотя все нюансы процесса принятия решений нам, по понятным причинам недоступны, учитывая имеющиеся факты, сомневаться в рациональности решений не приходится. Разумеется, и арабским источникам не следует слепо доверять. Совершенно очевидно, что Ричард не делился с врагами, как, впрочем, и со своими, — что в виду изобилия шпионов свелось бы к тому же, — последними планами, а если и отступал от этого правила, то выбирал нужный момент. Но Баха ад-Дин дает нам, так сказать, ценную наводку — политические интересы были для Ричарда все же приоритетными. Ему и другим арабским источникам мы должны быть благодарны еще и за то, что они дают нам возможность заглянуть в сферу рыцарско-придворного общения с аль-Адилом, которое определяло специфическую дипломатию крестового похода. Осенью 1191 года Ричард и брат Салах ад-Дина попеременно навещали друг друга в ставках, устроен был даже многочасовой пир. На нем Ричард проявил интерес к арабской музыке, пожелал познакомиться с творчеством Ибн аль-Атира, попросил исполнить его музыку и сказал, что ему очень понравилось. Учитывая столь интенсивные связи, не вызывает недоумения сообщение в Itinerarium о том, что весной 1192 года Ричард намеревался произвести в рыцари сына аль-Адила. Предложение Ричарда о заключении брака между его сестрой и самим Аль-Адилом воспринимается в этой связи, как вполне естественное.

Если верить арабским источникам, к своим партнерам по переговорам Ричард относился сердечно и приветливо и, казалось, совершенно не испытывал личной ненависти к врагам веры. В отличие от него, Салах ад-Дин является нашему взору далеко не добродушным: он постоянно отказывается лично встретиться со своим врагом для переговоров, каким бы льстиво вежливым тот не представал перед ним. Описывая этот поход, Баха ад-Дин сообщает ряд подробностей, которые мало соответствуют образу идеального правителя, каким султан выступает у прочих арабских авторов. На этих страницах не встретить великодушного, кроткого и гуманного Салах ад-Дина. В отличие от Ричарда, больной и чувствующий приближение смерти султан сам не воюет, не убивает, а только посылает других убивать. Производит впечатление, когда читаешь о том, как во время этого похода к нему на допрос приводят одиночных пленных, допрашивают, а затем уводят на казнь. Конечно же, это месть за Акку, она не касалась знатных пленников, за которых как раньше, так и тогда можно было получить выкуп. Салах ад-Дин встречался с послами, роскошно их угощал, принимал решения, вел переговоры так же жестко и умело, но видел, как к концу его жизни рушилось все им созданное, поэтому и принуждал себя и свое уставшее от войны войско еще раз добиться успеха. С раздражением и вспыльчиво реагировал он на разнообразные, нередко возникавшие на почве внутренних разногласий проблемы. Ожидание нападения на Иерусалим довело его до нервного срыва. Баха ад-Дин рассказывает о том, как ночь кризиса он провел с султаном в молитвах, и рисует образ набожного мусульманина на молитвенном коврике: по седой бороде старца, ищущего утешения у Аллаха, текут слезы.

У Амбруаза отчаяние Салах ад-Дина соседствует с депрессией Ричарда. Отрешившись от великих дел, английский король молча уединяется в своей постели, чтобы, как говорит автор, «поразмышлять». Поразительно, но в этом христианском источнике вокруг предводителя крестового похода напрочь отсутствует атмосфера религиозности. Показан только рыцарский, светский Ричард — никогда перед нами он не предстает молящимся, из чего можно сделать вывод о том, что, по крайней мере, соответствующие жесты были ему не свойственны. Ведь если бы за ним наблюдалось что-нибудь в этом роде, автор по своей простолюдинской набожности едва ли стал бы скрывать это от потомков. Молча принимает к сведению король проповедь своего земляка из Пуатье, который, живописуя благодеяния Божьи, пытался подвести его к осознанию необходимости отблагодарить Бога осадой Иерусалима. Просто Ричард вновь меняет тактику — начинает прикрывать свои карты. Настроения, бытовавшие на ту пору в армии, рупором которых и выступил этот проповедник, не предоставляли другой возможности. Хотя в свите Ричарда находилось немало клириков, похоже, у него даже не было своего духовника или наставника. Ричард постоянно окружен рыцарями своей свиты или беседует с представителями духовно-рыцарских орденов, оперирующих совершенно прагматическими понятиями. Не так уж мы погрешим против истины, если скажем: из двоих, Ричарда и Салах ад-Дина, «священную» войну вел только последний, тогда как первый — самую обычную. Об этом, между прочим, свидетельствует и постановка главных задач. Для Салах ад-Дина главным было спасти «священный город» Иерусалим, хотя некоторые эмиры были убеждены, что ислам, в крайнем случае, выстоял бы и без него. И хотя в стратегическом отношении Аскалон был важнее, с обливающимся кровью сердцем он разрушает его, полагая, что оба города, Иерусалим и Аскалон, ему не удержать. Иерусалиму было отдано предпочтение, несмотря на то, что тот не имел ни стратегического, ни даже сколь-нибудь существенного хозяйственного значения. У Аскалона же было и то, и другое. Для Ричарда же первостепенное значение имели береговые крепости, поэтому он и отдал им предпочтение перед Иерусалимом: еще из Яффы он хотел идти прямо на Аскалон и, в конце концов, пришел туда, не в Иерусалим, отстроил город и упорнее всего торговался с Салах ад-Дином именно из-за него, а не из-за Иерусалима. В этом и заключалась разница между преимущественно стратегической и преимущественно религиозной мотивацией ведения войны.

Остановимся вкратце на хронологии крестового похода. Прибыв в Яффу 10 сентября 1191 года, Ричард хотел сразу же отправляться дальше на Аскалон, который незадолго до его прибытия был разрушен Салах ад-Дином, но уступил требованиям большинства и взялся за восстановление Яффы. Работы продолжались до 31 октября, после чего армия двинулась в глубь страны, чтобы возле Язура отстроить еще две небольшие крепости. Салах ад-Дин тем временем организовал оборону Иерусалима. Впоследствии в среде христианского войска получило распространение мнение о том, что Иерусалим удалось бы взять, если бы Ричард повел их туда сразу, не задерживаясь в Яффе. А он вместо этого начал переговоры, естественно, так ни к чему и не приведшие. И специальная литература зачастую весьма некритично следует за суждениями, высказанными Амбруазом. Во второй половине ноября армия двинулась дальше, на Рамлу, где Ричард разбивает на неделю лагерь. На Рождество крестоносцы перебрались в Баит-Нубу, сам же Ричард останавливается в Латруне. Несмотря на ужасную погоду — проливные дожди и бури — и непрерывные набеги турок с близлежащих холмов, настроение у всех было приподнятое. 6 января 1192 года на общевойсковом сборе было поддержано мнение Ричарда, которое совпадало с точкой зрения рыцарских орденов и местных баронов, о том, что осада Иерусалима в данный момент невозможна и что следует поворачивать к побережью. Несмотря на протесты французов, 13 января армия тронулась в обратный путь. Ричард, наконец, пошел на Аскалон, и ему удалось привлечь недовольную французскую армию, из которой уже началось дезертирство, к восстановлению города, по крайней мере, до начала апреля, до Пасхи. Из Аскапона Ричард производит разведовательные вылазки в сторону Газы и ад-Дарума, который он взял в конце мая 1192 года. Это была самая южная крепость Палестины, и у нее проходила граница с Египтом. В первых числах июня Ричард против своей воли вновь ведет армию на Иерусалим, но в Байт-Нубе останавливается и 4 июля окончательно поворачивает к побережью. И вновь на общевойсковом совете принимается решение о невозможности осады Иерусалима. С новой силой Ричард пытается убедить собравшихся в необходимости похода на Египет и даже заявляет о своей готовности принять на себя все расходы по содержанию французской армии, однако встречает отказ. Последней совместной акцией стало нападение на огромный караван, при этом им пришлось зайти далеко в глубь пустыни Негев.

Конечно, даже из столь схематичного описания можно сделать вывод о массе просчетов и упущенных возможностей, но все же сегодня преобладает мнение о благоразумности и целесообразности избранной стратегии, хотя окончательные выводы из этой оценки не сделаны. Достаточно четко выделяется на общем фоне стремление закрепиться на побережье и желание нанести удар на юге. Отсеяв обманные маневры и компромиссные решения, попытаемся выделить истинные намерения Ричарда и определить таким образом основную цель войны. Похоже, не следует отождествлять конечную цель с обшим направлением военных действий, ибо, судя по всему, не силой оружия хотел он овладеть Иерусалимом, а напав на Салах ад-Дина в Египте.

11 октября 1191 года Ричард пишет из Акки в Генуюо том, что ближайшим летом планирует поход в Египет. Два письма датированы одним и тем же числом, и в них делается ссылка на договоренность, достигнутую еще на начальном этапе подготовки крестового похода, согласно которой Генуя брала на себя обязанности по транспортировке войск в Святую Землю. Теперь необходимо было лишь подкорректировать договор и согласовать сроки, и руководство переговорами было возложено на уполномоченного представителя, консула коммуны в Сирии в минувшем году. Таким образом, документы выглядят вполне серьезно. Вспомним, что по прибытии в Акку Ричард отказался от услуг генуэзцев, поскольку к тому времени они уже заключили договор с Филиппом и Конрадом, но вскоре Филипп сошел со сцены. И если бы о египетских планах Ричарда не сообщали другие источники, то их можно было бы счесть всего лишь маневром, направленным на отваживание чересчур ретивых сторонников Конрада, генуэзцев, однако против подобного предположения говорит то, что о выборе Египта в качестве направления главного удара стало общеизвестно лишь после смерти Конрада. Бдительные же генуэзцы, должно быть, отнеслись к этому плану со всей серьезностью. В апреле 1192 года они добились от Конрада грамоты, жаловавшей им особые привилегии. В ней Конрад предоставлял им такой же правовой статус, каким они пользовались в Акке и Тире, «in omnem terram quam de cetero, Deo largiente, adquisiero»[97], to есть во всех будущих владениях в Святой Земле. Но поскольку ни о каких приобретениях в чужой стране сам Конрад, имевший к тому же кабальный договор с Салах ад-Дином, и подумать не мог, то включение в текст документа подобного пункта может свидетельствовать лишь о том, что генуэзцам должны были быть известны упомянутые планы Ричарда. Конрад пообещал Генуе третью часть своих будущих завоеваний. Более того, речь шла о том, чтобы подобными обязательствами был связан именно будущий владелец, — предполагалось, что Конрад, который уже либо считался официальным кандидатом Ричарда, либо несомненно должен был стать таковым в ближайшее время, своевременно позаботится о присоединении этих приобретений к своему королевству. Нелишне вспомнить, что на 1192 год у Генуи уже были договорные обязательства о помощи флотом с Генрихом VI, следовательно, два этих широкомасштабных проекта — отложенная экспедиция Гогенштауфена на завоевание норманнского государства и египетский поход Ричарда — оказались конкурентами.

Следует иметь в виду, что еще 11 ноября 1191 года Ричард заявил о своем желании с помощью Генуи двинуться «in Egiptum apud Babiloniam et Alexandriam»[98], то есть напасть на Каир и Александрию. План этот держался в глубокой тайне. Только в июне следующего года, во время второго похода на Иерусалим, об идее египетского похода стало известно армии. Амбруаз рассказывает, как военный совет одобрил каирский план, который Ричард представил на его рассмотрение вместе с другими проектами. Еще во время зимнего марша в направлении Иерусалима, сообщает тот же источник, рыцарские ордена и местные части армии проголосовали за прекращение осуществляемого предприятия и восстановление Аскалона.

Эго преподносится нам так, будто Ричард позволил себя убедить спонтанно выдвинутыми аргументами, хотя этот же автор ранее уверял нас, что Ричард хотел идти в Аскалон еще в сентябре. О намерениях Ричарда от Амбруаза мы узнаем с таким значительным опозданием, что создается впечатление о внезапном изменении первоначальной цели и о том, что автору и в голову прийти не могло, что целью может быть не Иерусалим. По его мнению, король просто не ориентировался на местности. В действительности же Ричарду нужно было заручиться максимально широкой поддержкой своим вынашиваемым втайне планам. Совет армии решил именно так, как, по достоверным сведениям, он и должен был решить, предварительное согласие, вероятно, было получено заранее. Такая линия поведения Ричарда, по всей видимости, была обусловлена, с одной стороны, стремлением не оттолкнуть от себя основную массу крестоносцев и постепенно подвести ее к осознанию намеченной им стратегической цели как единственно разумной, а с другой стороны, в какой-то мере снять с себя ответственность за непопулярное решение, и тем самым лишить своих внутренних недругов дополнительного повода для критики. О египетском плане было известно и Баха ад-Дину, а Сикард сообщает о том, что враги боялись нападения на Египет. Любопытны также замечания по этому поводу в двух вариантах Эракла, где говорится, что своим египетским проектом Ричард хотел оказать давление на Салах ад-Дина, с тем чтобы тот уступил Святую Землю, и чрезвычайно важным в смысле определения приоритетных направлений политики Ричарда представляется обнаруживаемое в группе Эракл-«Эрнуль» его заявление на этот счет, сделанное незадолго до смерти: сначала он хотел бы отвоевать потерянные французские владения, затем отправиться в Египет и только потом взять Иерусалим, чтобы наконец, завоевать Константинополь.

В XIII веке нападение на Египет приобрело приоритетное значение, отодвинув на задний план завоевание Иерусалима. Это стало аксиомой, и показательно, что перед тем как идти на Константинополь, четвертый крестовый поход был направлен в Египет, но его предводители держали это в тайне от войска. При выработке такой стратегии организаторы крестового похода, готовившегося еще при жизни Ричарда, опирались на оперативные разработки, появившиеся всего какое-то десятилетие назад, во время третьего похода. И в 1218 году, как впрочем и в 1249 году, в первом крестовом походе Людовика IX, дельта Нила уже была официально провозглашенной целью. Убеждение в том, что необходимо прежде всего ударить в самое сердце государства Айюббидов и подавить его мощь, прежде чем можно будет отправиться на завоевание Иерусалима и Палестины, становится всеобщим. Получила развитие эта стратегия во время третьего крестового похода, хотя латиняне и прежде проявляли интерес к Египту, но только после объединения Салах ад-Дином Египта с Палестиной появилась возможность, победив в Египте, осуществить цель всех крестовых походов — взять Иерусалим и укрепиться в нем. И когда мы слышим, что в 1219 году султан аль-Камил победителям Даммьена предлагает за уход из Египта Святую Землю вместе с Иерусалимом, и если вспомнить, что он был сыном аль-Адила и только что пробился к власти, и что даже самому аль-Адилу, который немало знал о планах Ричарда, еще пришлось столкнуться с ситуацией, которой он опасался 26 лет назад, возникает вопрос, а не было ли это предложение именно тем, чего добивался Ричард, отстаивая поход на Египет? Хотел ли он вынудить султана пойти на такой обмен, который был завоеван крестоносцами под Дамьеном, и не встретил впоследствии одобрения, и таким образом завоевать Иерусалим на Ниле? В то время, однако, его планы не встретили ни у кого поддержки. И не только потому, что Генуя, вероятнее всего, предъявила бы свои права и не позволила бы отказаться от египетских завоеваний, но и потому, что положение Иерусалима в военном отношении оставалось бы весьма шатким.

Это не означает, что планируемые завоевания в Египте являлись самоцелью; пока в рядах крестоносцев существовало страстное желание отвоевать Иерусалим, за этим первым шагом мог все еще последовать и второй. И даже если при этом не подразумевалось меновой сделки, то выбор Египта в качестве цели не следует рассматривать как отклонение от основного направления крестового похода, но, скорее, как хотя и окольный, но все же ведущий к стратегической цели путь. Полководца, отстаивавшего эту концепцию, во всяком случае, невозможно упрекнуть в стремлении удовлетворить свое честолюбие блестящими легкими победами. Ведь Ричард при этом прерывал цепь побед, питавших боевой дух армии. По его оценке, продолжение этого курса должно было привести к перелому в ходе войны, и он не стал дожидаться чуда, позволившего бы ему избежать этого, но использовал армию как средство нажима при переговорах. Он достаточно рано понял, что, если он изнурит свою армию нескончаемыми победами, условия мира будут диктовать ему. Именно отсутствие драматического перелома в ходе войны — от блистательных побед до безоговорочной капитуляции — выгодно отличает крестовый поход Ричарда от других подобных предприятий. Если же вернуться к намеченному на 1192 год египетскому походу, получается, что осень 1191 года Ричард провел в выжидательной позиции. Бездействие этой осенью, вызывавшее недоумение у его критиков, и поход на Иерусалим, выглядевший не более как трудотерапией, — неоспоримые факты. Только при этом он вовсе не терял времени, напротив, использовал его для реализации второго варианта — решения проблемы путем переговоров. На самом деле он пытался заполучить Иерусалим, как впоследствии император Фридрих II, чисто политическим путем. То, что он не стремился сделать это военными средствами, представляется мне установленным. При этом он мог исправить ошибки в дипломатической сфере, так как располагал военной альтернативой, имевшей другую цель. Эта двойная стратегия, ориентированная в политическом плане на королевство Иерусалим, а в военном — на Египет, и составляла суть стратегической концепции крестового похода Ричарда. Если бы Салах ад-Дин отдал Святую Землю с Иерусалимом, крестовый поход, естественно, на этом бы и закончился и обошелся бы сравнительно дешево, если же он нс пожелал бы этого сделать, то, возможно, уже в следующем году жестоко пожалел бы об этом — альтернативой мирному овладению Иерусалимом было не завоевание его силой, но удар в сердце вражеской державы. С учетом последующих крестовых походов необходимо признать, что в принципе такой подход был верен, хотя Салах ад-Дин и думать не желал о сдаче Иерусалима без боя. С этих позиций общие требования Ричарда в начале его переговоров с Салах ад-Дином приобретают несколько иной смысл. Теперь они представляются как декларация вполне умеренных, совершенно приземленных целей войны. Ричард мог предположить, что его противник постиг, — такой человек, как он, к тому же добившийся целой вереницы побед, будет преследовать экспансионистскую военную цель. И если при этом он без устали клялся в желании вернуться домой и в своих миролюбивых намерениях, не следует воспринимать это как обращение наивного простачка к великодушию султана. Скорее, между строк следует читать предложение выбрать из двух зол меньшее. Панические настроения во вражеском станс и нежелание подданных султана воевать, к тому же расхождения в оценке значения Иерусалима между Салах ад-Дином и его эмирами, по-видимому, позволяли считать подобное политическое решение вовсе не таким безнадежным.

Поэтому не следует удивляться, что в письмах Ричарда отсутствуют упоминания о Египте, поскольку проект до последнего момента держался в тайне, да и официальные сообщения не всегда выполняют чисто информационные функции. В марте 1193 года в германском плену для Ричарда не было ничего важнее, чем укрепить веру в свое скорое возвращение, и с этой целью он даже потребовал корабль со своим капитаном, хотя наверняка знал, что до выплаты выкупа его никуда не отпустят. Когда он 6 августа 1191 года, вскоре после отъезда Филиппа, писал домой, что на следующую Пасху непременно будет дома, то наверняка преследовал этим цель расстроить планы заговорщиков. Когда 1 октября он сообщал аббату Клерво, что после Пасхи он никак не может задерживаться в Палестине, следует принять в расчет, что главный смысл письма состоял в том, чтобы поторопить орден цистерцианцев с предоставлением денег и воинов. Через несколько дней он ставит, по крайней мере, генуэзцев в известность о своих египетских планах на ближайшее лето. Значение этих писем не в том, что они должны были выглядеть целенаправленными сообщениями о продолжительности крестового похода, но в определенных попутных замечаниях. «Infra viginti dies post Natale Domini speramus recuperare sanctam civitatem Jerusalem»[99], — пишет Ричард 1 октября 1191 года домой. Это значит, что только в январе следующего года он надеялся «отвоевать» Иерусалим, тогда как нам известно, что еще перед началом интенсивных дипломатических сношений с аль-Адилом он решил не предпринимать осады Иерусалима текущей осенью. Из письма аббату Клерво явствует, что Ричард с самого начала понимал острейшую проблему Святой Земли — острую нехватку поселенцев. Аргумент о том, что нет смысла брать Иерусалим, если его невозможно будет удержать, приводит Амбруаз по поводу первого отхода от Байт-Нубы, но Ричард знал его еще до выступления крестоносцев в направлении Иерусалима. После выполнения цели паломничества — взятия святого города — предполагалось, что армия крестоносцев будет тут же распущена, значит, Салах ад-Дину необходимо было лишь подождать, пока крестоносцы уплывут, и тогда можно было бы вновь овладеть городом. Но не только бессмысленность чисто временного успеха говорила против осады, — ответственным лицам казалось в высшей степени невозможным добиться такого успеха. Существенным отличием от ситуации, имевшей место во время первого крестового похода, в ходе которого был завоеван Иерусалим, было то обстоятельство, что тогда в окрестностях города не было мусульманского войска и удерживать в своих руках дороги, связывавшие Иерусалим с побережьем, не приходилось. Прежде всего последнюю проблему невозможно было устранить с помощью храбрых деяний, ограниченных сил не хватало, чтобы обеспечить безопасное движение по дорогам. Как свидетельствует Баха ад-Дин, Салах ад-Дин не скрывал своей цели — лишить христианскую армию снабжения всем необходимым, и руководителям крестового похода это было хорошо известно. Насколько реальной стала угроза голода, показало зимнее отступление: из-за сырости приходило в негодность подвезенное продовольствие, и в ход пошли вьючные животные. Совершенно без содействия Салах ад-Дина при возвращении армии крестоносцев к побережью христианам пришлось пережить голодную неделю, поскольку из-за бури в море корабли с провиантом не могли подойти к берегу. Это показало, что без надлежащего подчинения соседних государств содержать армию внутри страны невозможно. Летом здесь почти не было воды — вдобавок к сезонной засухе Салах ад-Дин еще и засыпал все колодцы вокруг города; — что делало его осаду невозможной. Казалось, словно само время похода на Иерусалим было избрано именно с таким расчетом, чтобы нагляднее продемонстрировать армии причины, препятствующие осаде города. Может быть, Ричард таким образом и обманул армию — дважды пробуждая в ней радужные надежды и столько же раз разочаровывая ее. По меньшей мере, так это выглядит со стороны. Но разношерстная армия крестоносцев не была армией наемников, которой легко приказать, и страстное желание совершить паломничество в Иерусалим не подчинялось доводам разума. В этой ситуации Ричард проявил себя гениальным полководцем, которому досталась армия мечтателей, религиозный фанатизм которых к тому же еще и подогревался группой подстрекателей. Это был конфликт между профессионализмом, с одной стороны, и дилетантством, усугубленным интриганством, с другой.

Остается рассмотреть еще один принципиальный вопрос, а именно, повлияли ли на решение Ричарда воздержаться от осады Иерусалима враждебная позиция Конрада Монферратского и обструктивизм французов. Хотя названные причины отказа от этой цели представляются вполне достаточными, тем не менее, теперь самое время проанализировать интриги внутренних недругов в то время и взглянуть на них в связи с данным решением Ричарда. По свидетельству Амбруаза, перед вторым отходом от Баит-Нубы Ричард заметил: ему хорошо известно, что не только в Святой Земле, но и во Франции есть люди, которые только и ждут того, чтобы он впутался в такую авантюру, как осада Иерусалима, и опозорился навеки. И действительно, все происходящее в Святой Земле планомерно использовалось французами в клеветнических целях, и тут большую помощь Филиппу оказывали высшие французские военачальники. При этом клевета и сплетни как нельзя лучше отвечали потребностям Филиппа. Особую роль в этой кампании играл кузен Филиппа, епископ Филипп Бовэский. Этот не в меру воинственный муж впервые появляется перед нами в 1188 году в качестве врага Анжу во время нападения французов на Нормандию, затем мы слышим, что он был одним из посланников Филиппа, который в грубой манере передал Ричарду на Кипре приказ Филиппа прекратить завоевание острова. Уже с самого начала крестового похода он исполняет функции связного между французами и монферратской партией, а осенью 1190 года он венчает Конрада с Изабеллой, выставляя себя уже вовсе в неприглядном свете. Вероятно, он также находился у смертного одра Конрада и принимал самое деятельное участие в первых попытках расследования его убийства. После возвращения из крестового похода епископ, должно быть, действовал в качестве агента Филиппа по распространению клеветы против Ричарда на территории Германии. Показательнее этих утверждений является та потребность в мести, которую испытывал по отношению к нему Ричард, и то, каким образом он удовлетворил ее впоследствии. Когда в ходе одной военной операции воины Ричарда поймали епископа Бовэского, Ричард приказал приковать его крепкой цепью, и сколько бы ему не предлагали денег, и кто бы не просил за него, — не помогло даже заступничество королевы-матери — он наотрез отказался освобождать ненавистного епископа. На волю Филипп Бовэский вышел только после смерти Ричарда.

Так что, когда мы слышим о происках французов и о распускаемых ими слухах, необходимо, помимо герцога Бургундского, иметь в виду еще и этого родственника и доверенное лицо Филиппа. Слухи вокруг смерти Конрада и обвинения в предательстве Ричарда на Святой Земле появились, надо полагать, несколько позднее, в связи же с общей стратегией крестового похода — поскольку подобного союзника иначе как фактором риска назвать нельзя — мы рассмотрим здесь только те измышления, которые по двум различным поводам обвиняли Ричарда в покушении на жизнь Филиппа. Вскоре мы услышим, что и английские летописцы передают ложные слухи, но они при этом не только не опускаются до такой злобы — ни один английский источник не утверждает, что Филипп злоумышлял против жизни Ричарда, — и не занимаются распространением заведомо ложной информации. К тому же это все же второстепенные источники, которые не особо и информированы, так что их можно скорее заподозрить в неумышленном заблуждении, чем в преднамеренной фальсификации. О французских и профранцузских источниках, напротив, учитывая их подобную целевую установку, можно с полным основанием сказать, что они сознательно распространяли дезинформацию.

Начнем с тех сообщений, — будь то факт, будь то слух, — в которых Ричарда обвиняют в болезни Филиппа в лагере под Аккой. Ни в одном источнике не упоминается то, что достоверно установлено, а именно, что в это время Ричард не только сам был болен, но и болел серьезнее, чем Филипп. Ригор и Гийом Бретонский, соответственно придворный лекарь Филиппа и его духовник, являются теми официальными французскими хронистами, которые усматривают здесь начало якобы будущей мести Ричарда. Но, как мы уже знаем, Филиппу нужна была не только уважительная причина, оправдывающая его поспешный отъезд домой, но и, прежде всего, повод для развязывания войны против Ричарда в его отсутствие. Для этого недостаточно было общей «измены христианству» — требовалось инкриминировать Ричарду тяжкое преступление, против него самого, его сюзерена. Так, у Ригора мы читаем, что, с одной стороны, Филипп был тяжко болен, а с другой, сильно мучился подозрениями по поводу обмена дарами между Ричардом и Салах ад-Дином. При этом осторожный автор, однако, отмечает, что тень подозрения на Ричарда бросил не кто иной, как сам Филипп. Определеннее высказывается Гийом Бретонский в своей Chronica: из-за обмена подарками между Ричардом и Салах ад-Дином у Филиппа зародились против него подозрения. После этого он сильно заболел. «Поскольку, как поговаривали, он вкусил яда, поднесенного ему изменником». Этот же автор в Philippidos утверждает, что бытовало мнение — и никогда этот слух не умолкал, — что болезнь Филиппа была вызвана ядом. Кто же из подозрения сделал доказанную вину, было известно не только англичанину Вильгельму Ньюбургу, об этом слышал и Жильбер Монский, и, возможно, еще в ту пору, когда в качестве посланника Бодуэна Хеннегауского находился осенью 1191 года при дворе Генриха VI в Верхней Италии, где он узнал о смерти 1рафа Фландрского под Лаской: «Поговаривали, что смерть его ускорил с помощью яда король английский». Новый оттенок версии об отравлении придают тексты группы источников Эракл-«Эрнуль»,⁴¹⁴ в которых, хотя и без упоминания имени Ричарда, говорится о том, как перед своей смертью граф Фландрский раскрывает заговор против себя. И злоумышленник никак не мог больше отрицать свою вину. Наиболее важные из редакций Эракла на этом месте останавливаются особенно подробно: в результате раскрытия направленного против его жизни заговора и непосредственно из-за возникших на этой почве переживаний, Филипп тяжело занемог. И наконец, и это, пожалуй, самый ценный реквизит всей кампании — в самый разгар болезни из тьмы является злой гений. Но, прежде чем совершить коварное убийство, он лицемерно справляется у Филиппа о его здоровье. Совершенно в духе шиллеровского Франца Моора из «Разбойников», который хотел сразить тело, убивая душу, — «laide felenie fix cele»[100], говорит источник — Ричард сообщает Филиппу о смерти его единственного сына, Людовика. А перед этим автор выразительно описывает его раздумья о том, как бы так подстроить, чтобы свести французского короля в могилу, «sans metre en lui main»[101]. Да и о мотивах этого трюка негодяя нам сообщается. Вновь всплывает история с Алисой. Из-за нее и из-за того, что переманил под Аккой людей Филиппа к себе, Ричарда якобы терзали угрызения совести. Но распространитель слухов и автор этой версии не одно и то же лицо. У Эракла, собственно, далее говорится, что Филипп после этого, естественно, заторопился домой, но по пути сделал остановку в Риме, чтобы сообщить святому отцу, — нет, не о том, что мы только что прочли, — а о том, что ему пришлось вернуться из-за неожиданно открывшегося наследства графства Фландрского. Точно в том же ключе звучит история о яде и заговоре у реймского менестреля XIII века. Совершенно излишне говорить, что подобные измышления не могли ходить в лагере под Аккой, поскольку участникам осады было известно о болезни самого Ричарда, да и сама подобная болезнь не могла рассматриваться ими как нечто особенное. Следовательно, речь идет о выдумках задним числом. Что касается последнего слуха, то можно попытаться определить примерное время его возникновения, опираясь на сведения о перенесенной четырехлетним французским наследником болезни. Ригор пространно описывает религиозную церемонию возложения святых даров на чрево смертельно больного дизентерией наследника, сообщая, что болезнь началась 23 июля 1191 года. С этим согласуется рассказ о болезни Людовика в августе в Chronica Гийома Бретонского. Следовательно, в Святой Земле узнать об этом могли лишь в начале осени, когда Филипп уже давно был на пути домой. Но для выдумавшего эту историю подобные детали не имели значения — ему было достаточно приблизительного совпадения по времени болезни отца и сына. В армии Ричарда подобная басня не могла получить широкого хождения, но то, что она возникла еще во время крестового похода, сомнения не вызывает. Указание на то, что этот абсурдный слух не был измышлением описывающего старину хрониста, а актуальным пропагандистским оружием, можно обнаружить по одной из спонтанных реакций Девиза. Поскольку его информированность не простиралась далее 1192 года, свою историю крестового похода он скорее всего писал сразу же после того, как Ричард очутился в плену. В связи с возвращением Филиппа из крестового похода он пишет, что якобы в шатер французского короля принесли подметное письмо из Франции, в котором сообщалось о безнадежной болезни наследника, что дало французскому королю долгожданный повод для возвращения домой.

Таким образом, недруги английского короля использовали любую возможность, чтобы опорочить его имя. Недуг Филиппа, болезнь его сына, смерть графа Фландрского и, разумеется, обмен подарками между Ричардом и Салах ад-Дином использовались с завидной фантазией, причем самые сказочные версии берут начало из группы источников Эракл-«Эрнуль». Весть о болезни Людовика должна была достичь христианского Востока раньше, чем Филиппа, — тот мог узнать о ней только по возвращении в Европу, — поскольку, когда состояние наследника стало критическим, туда наверняка сразу же послали гонца, который уже не застал Филиппа в лагере.

Местом рождения второго комплекса слухов можно с большой степенью вероятности назвать Святую Землю, причем определение точного времени их появления также не составит особого труда. Речь идет о выдумках, утверждающих, будто Ричард послал во Францию ассасинов, чтобы те убили Филиппа, подобно Конраду. Сразу же после смерти Конрада, 28 апреля 1192 года, говорит Амбруаз, этот слух пустили те, кто приписывал Ричарду смерть маркграфа, что нашло отражение в текстах Эракла-«Эрнуля» в виде ссылки на слухи. У Ритора и в Chronica Гийома Бретонского удивительно похоже говорится о том, как Филипп получил из-за моря письмо, где сообщалось, что к нему направляются подосланные Ричардом ассасины. Перепугавшись до смерти, — Ньюбург, единственный английский автор, специально занимавшийся расследованием этих слухов, полагал, что страх этот был притворным — Филипп созывает совет, после которого к нему были приставлены вооруженные палицами телохранители, да и сам он становится неразлучен с палицей. Эта игра на публику, однако, достигла своей цели, продемонстрировав крайнюю озабоченность Филиппа. Как известно, даже его собственные дворяне отказались идти войной на Ричарда, пока он находился в крестовом походе. Но теперь, как того и хотелось Филиппу, никто не смог бы оспаривать его права на самооборону, пусть даже путем превентивного нападения. Позднее, разумеется, стала очевидной вся безосновательность опасений. Оба французских хрониста сообщают о делегации, которую Филипп якобы послал Старцу Горы, предводителю ассасинов, чтобы разузнать у того правду. Эта мнимая инициатива Филиппа, которая его полностью успокоила, просто курьезна сама по себе. Разве не достаточно было бы ему заверений Ричарда? Возможно, последний сделал свою полную реабилитацию условием заключения мирного договора в 1195 году, и для Филиппа оказалось проще подыграть в этом фарсе, поскольку почва для этого уже была подготовлена тонким коварством: тем самым давалось понять, что слову главаря ассасинов, который, несомненно, лично отдавал распоряжение об убийстве Конрада, верили больше, чем слову английского короля. И подобной хитрости не помешала былая дружба с Конрадом. Филипп мог смотреть на себя как на жертву злых козней. Сердобольный Гийом Бретонский осуждает тех, кто так запугал Филиппа. Телохранителей, разумеется, оставили, и большинство историков верили в особенную боязливость Филиппа, даже в его ипохондрию. Но Гийом умалчивает о том, каковы были мотивы автора предупредительного письма. Тем временем клевета, разумеется, достигла своей цели.

Несмотря на все опровержения, французы до сих пор упорно верят в то, что Ричард был связан с ассасинами, и в XIV веке у Гийома Гийара обнаруживаем особенно впечатляющую интерпретацию этой басни. В ней в качестве главаря ассасинов выступает сам Ричард, который, психологически обрабатывая маленьких мальчиков, воспитывает из них профессиональных убийц, причем одной из жертв, конечно же, должен был стать Филипп. Правда, здесь мы имеем дело с одной из разновидностей ходячего сюжета, который не обошел и императора Фридриха II. Как требование ответных мер, читается у Говдена странный слух начала 1195 года. Тогда якобы в Шинон к Ричарду были отправлены 15 ассасинов, и нескольких из них поймали. На допросе они показали, что были подосланы французским королем, чтобы убить Ричарда. Быть может, слух этот был пущен, чтобы, выдвинув обвинения в покушении на свою жизнь, тем самым как бы уравновесить обвинения своих недругов. Тогда, надо полагать, замысел не удался, поскольку он туг же объявил, что не верит в это, и мы больше ничего об этом не слышим. Правда, как раз в это время в южной Нормандии в Домфроне действительно находились «сарацины», более того, они кочуют в качестве наемников по сохранившимся учетным книгам нормандского казначейства, из которых мы о них и узнаем. И Эракл утверждает, что Ричард из огромного числа мамелюков, которых он принял на службу в Святой Земле, 120 пригласил во Францию. Определенные люди даже сами видели «ассасинов» во Франции, других же возмущало то, что король крестоносец руками неверных боролся против своих бывших соратников по крестовому походу.

Возможно, что в различных источниках фиксируются отголоски и других слухов, приписывающих Ричарду убийство очередного князя. Позже, когда нужен был живой Исаак Кипрский, его даже отпустили на свободу, тем самым опровергнув слухи о его смерти, но в связи с завоеванием Кипра от Никиты Хониата мы слышим, что в то время из уст в уста передавали слух о трагической кончине несчастного. «Эрнуль» и Эракл сообщают о смерти Исаака в плену у Ричарда как о свершившемся факте. Более поздний документ, в Chronique d’Amadi резюмирует: «Il (Richard) quale lo fece morire»[102]. Подозрительно то, что фальшивая деталь о смерти Исаака в цепях достигает Германии: она встречается у Арнольда Любекского, который, описывая этот крестовый поход, явно опирался на профранцузские источники и, соответственно, был враждебно настроен по отношению к Ричарду.

Мы исследуем здесь вопрос о том, как могло случиться и от кого зависело, что в третьем крестовом походе отказались от осады Иерусалима, и остановимся прежде всего на взаимоотношениях между Ричардом и высшими французскими военачальниками. Необходимо представить себе атмосферу злонамеренных подтасовок, чтобы вскрыть реальную подоплеку принятых решений. Занявшись изучением клеветнической кампании французов, обратимся к сообщениям, содержащим обвинения в конкретных неудачах крестового похода. Наши основные христианские источники — Амбруаз и вслед за ним Itinerarium — усматривают причину обоих отходов от Иерусалима — французы были против — в том, что Ричарду удалось привести для этого достаточно необходимых аргументов, и это совпадает с арабской версией событий. Но все же имеется ряд источников, утверждающих прямо противоположное, а именно, что как раз французы бросили Ричарда в опасную минуту перед самым Иерусалимом, из-за чего тому и пришлось отказаться от своего первоначального плана осады города. Если не принимать в расчет Девиза, который едва ли располагал достоверной информацией об этом периоде, к подобным источникам можно причислить англичан Говдена и Коггесхэйла. Говден больше не был непосредственным участником событий в Святой Земле, и его Gesta заканчивается, так и не дойдя до описания того, чего все ожидали с таким нетерпением, — осады Иерусалима. Записывая свою Chronica, он уже не был в состоянии различать, где правда, а где ложь, и объясняет отход от Иерусалима то колебаниями герцога Бургундского, то результатами совещания Ричарда с рыцарскими орденами и армией. Очень подробным и весьма неблагоприятным для герцога Бургундского является дополнение рукописи Коггесхэйла, в которой герцог обвиняется в самой настоящей измене. Другие английские источники настолько плохо осведомлены о крестовом походе, что вообще не рискуют заводить речь о событиях, связанных с Иерусалимом. Плохо информированные англичане, получавшие лишь вести о победах своего короля и письма, в которых тот сообщал о своем желании завоевать Священный город к Рождеству, вполне резонно полагали, что только из-за происков французов Ричарду не удалось осуществить своих планов. К тому же общеизвестны были тяга к сплетням и принципиально негативное отношение французов к Ричарду, более того, они дважды объявляли ему о выходе из армии крестоносцев, пусть даже и по причине отступления от Иерусалима и в связи с постигшим их из-за этого разочарованием. Во второй раз, при обороне Яффы, Ричард и все крестоносное воинство оказалось в настолько опасной ситуации, что дезертирство французов можно было квалифицировать как предательство, так что точку зрения англичан вполне можно было бы признать оправданной. Тогда вызывает удивление сходство «обоснования» поведения герцога Бургундского у Коггесхэйла и в текстах Эракла и «Эрнуля». Надо полагать, последние, как, впрочем, и Коггесхэйл, не проводили различий между двумя походами на Иерусалим, и знали только о приготовлениях к осаде, что в связи со сменой власти после смерти Конрада виделось уже в ином свете, более выгодном для Ричарда. И все же: Эрнуль был настолько близок к недругам Ричарда, что ему должны были быть известны их оценки основных политических событий. Поведение герцога Бургундского однозначно оценивается как измена, нас подробно знакомят с его аргументацией: способствуя с помощью элитных войск французской армии победам военачальников Ричарда, он тем самым наносил урон интересам и чести французского короля. Вероятно, не все французские рыцари разделяли это мнение, но герцог Бургундский приказал своим частям отступать, что и вынудило Ричарда отойти от Иерусалима. Контекст, в котором приводятся данные аргументы, столь же фальшив, как и у Коггесхэйла, но сами аргументы слышал Эрнуль. Похоже, определенное отражение этой точки зрения сохранилось у Альберика де Труа-Фонтэнского, пересказавшего письма одного из участников крестового похода Гвидо Базохского. От него мы узнаем, что Ричард плохо обращался с французами, «quorum virtute victor extiterat»[103].

To, что находившиеся на службе Филиппа военачальники французской армии не желали играть на руку Ричарду, это еще можно понять, но следует ли из этого делать вывод о том, что они не отдавали себе отчета в опасности, которой подвергали себя лично и вверенные им войска? Они действительно выступали за осаду Иерусалима, и надо отдать им должное, вполне были способны понять то, что называется военной необходимостью. Быть может, герцог Бургундский и епископ Бовэский совершенно осознанно выступили в роли глашатаев простых крестоносцев, выражая религиозные чувства и чаяния последних, поскольку это давало им возможность настроить армию против ее командующего, зная, что тот останется при своем мнении. Иначе остается предположить действительно запланированную измену. Но Амбруаз, упоминая о том, как Ричард заметил: ему, мол, хорошо известно, что некоторые желают его разгрома под Иерусалимом, забывает подсказать, где искать недостающее звено в логической цепочке рассуждений: французское войско необходимо было бы отвести в безопасное место, после того, как его командование осуществило осаду и прежде, чем разразилась бы катастрофа. К этим выводам тяготеет изложение Коггесхэйла, не будучи логически последовательным. Если верить ему, герцог Бургундский принимает послов и дары Салах ад-Дина, о чем становится известно Ричарду, но тот ничего не сообщает армии. Когда же герцога призвали к ответу и он узнал, что его связи с врагом раскрыты, Гуго Бургундский поворачивает в Акку. Это не только не соответствует фактам, но и выдает недостаточное понимание сложившейся ситуации. Разрозненное передвижение воинских соединений по контролируемой врагом местности грозило неминуемым разгромом. Таким образом, в своем насыщенном живописными подробностями рассказе автор забывает сделать существенный вывод или предположение о том, что целью тайных контактов с врагом было договориться о беспрепятственном отводе французского контингента от Иерусалима к побережью. Иначе же уже после начала осады измена была бы просто немыслима, поскольку явный переход на сторону противника исключался из соображений потери престижа.

В действительности, предательские сношения герцога Бургундского с врагом недоказуемы, и после первого отхода от Иерусалима на Тир он определенно не ездил к Конраду Монферратскому. Правда, в феврале 1192 года он случайно появляется у Акки, когда генуэзцы вознамерились передать город Конраду; в отношении Аскалона французы выявляли свой обструктивизм с самого начала — и Конрад настаивал на том, чтобы при заключении договора с Салах ад-Дином отказаться от Аскалона, когда Ричард еще долго надеялся, что все же сможет его удержать. Ричард выступал за то, чтобы завоевать прежде всего побережье, французы же хотели двигаться в глубь страны — тогда как Конрад надеялся на то, что пока Ричард завязнет под Иерусалимом, он сможет договориться с Салах ад-Дином о том, чтобы ему достались прибрежные города. Играли ли французы какую-либо особенную роль в отношениях Конрада с Салах ад-Дином? Согласно Ибн аль-Атиру, Конрад якобы ожидал сигнала французского короля, поэтому он хотел дождаться ухода французов, прежде чем отважиться на открытое выступление против Ричарда. И молчание источников о конкретных условиях сговора еще ничего не означает. Сам Ричард мог быть заинтересован в том, чтобы не предавать огласке то, что стало ему известно. Однако напрашивается вопрос, а могли он, не доверяя французам, изо всех сил стремиться заручиться их военной поддержкой? Но, с одной стороны, он желал ее по возможности без участия французских военачальников, а, с другой стороны, оперативные условия на марше и при строительстве укреплений отличались от тех, которые сложились бы при осаде Иерусалима. Прекрасному описанию второго отхода от Иерусалима мы обязаны хорошо ориентировавшемуся на местности Баха ад-Дину.⁴³⁴ Тот якобы узнал у шпиона, как Ричард высказывался против осады главным образом из-за нехватки воды. На его вопрос, где можно будет напоить лошадей, сторонники осады якобы отвечали, что поблизости, мол, протекает речушка; правда, вскоре мы узнаем, что она за восемь миль. И уже в этом отличие от сообщения Амбруаза, которому было известно лишь о каком-то пруде неподалеку. Пока одна часть войска держала бы осаду, другая могла бы отвести животных на водопой. На это Ричард возразил, что в тот же миг гарнизон сделал бы вылазку. И что Баха ад-Дин не вложил в уста Ричарда, лежало прямо на поверхности: на подобном удалении главнокомандующий уже не мог бы осуществлять руководство отдельными подразделениями, а отправившийся на водопой французский контингент мог бы уже и не вернуться. И измену уже невозможно было бы доказать. Никто не смог бы усомниться, что французы были отрезаны от основных сил неприятелем, который не позволил им воссоединиться, и поэтому им пришлось пробиваться к побережью. Но тогда Ричард с осаждавшими оказался бы в такой ловушке, которой всегда опасался. И в какой мере соображение, что без насчитывавшей примерно 700 рыцарей французской армии он не чувствовал себя в безопасности, могло определять стратегическое направление крестового похода, остается неизвестным. В любом случае, аргументом против осады Иерусалима всегда оставалась недостаточная численность армии. И дело не в том, что некоторые источники пытаются навязать нам свое мнение, а скорее в том, что в описанной атмосфере ненависти, рассуждения, мотивированные осторожностью, были вполне естественны, и здесь открывались широчайшие просторы для спекуляций. Один французский историк крестовых походов, удостоенный премии Груссэ, сильно укорял Ричарда за его стратегию промедления в отношении Иерусалима, поэтому не следует удивляться, что масштабам внутренних разногласий не было уделено должного внимания.

Попытаемся теперь отфильтровать самое существенное из интенсивнейших шестимесячных переговоров между Ричардом и Салах ад-Дином. В период между 3 сентября и 15 ноября Ричард берет инициативу в свои руки и выступает с предложениями мирного урегулирования, из которых самым умеренным было выдвинутое 11 сентября требование уступки прибрежных городов. Салах ад-Дин принял его предложение в качестве основы для дальнейшего обмена мнениями и назначил своим полномочным представителем на мирных переговорах аль-Адила. Но 17 октября он получает от английского короля послание, в котором тот, как это было во время осады Акки, вновь требует всю страну, «включая земли за рекой Иордан». Еще со времен Акки сохранился фантастический рассказ Говдена на эту тему: Салах ад-Дин якобы на определенных условиях уже был готов уступить крестоносцам Святую Землю, за исключением трансиорданского Карака и (или) Шаубаха. Об осенних переговорах Амбруаз знает лишь то, что Ричард потребовал всю Сирию и «вавилонскую дань». Последнее относится к плате, которую взимало королевство Иерусалимское в конце правления династии Фатимидов. Согласно Амбруазу, переговоры тогда не увенчались успехом (за исключением вопроса об Аскалоне), поскольку Салах ад-Дин не пожелал уступить «Крак Монреальский» (Шаубак), что и понятно, так как это укрепление, расположенное на северном берегу Акабского залива, позволяло контролировать путь паломников в Мекку и Медину. С другой стороны, Трансиордания имела огромное значение для обороны Иерусалимского королевства. В обеих версиях Эракла Ричард также требует все королевство, причем речь идет даже о возврате к границам, существовавшим до завоеваний Нур ад-Дина в Антиохии во время второго крестового похода, что совпадает с данными, содержащимися в Gesta Говдена и относящимися ко времени осады Акки. Данные сообщения отражают уровень осведомленности христианской армии о целях переговоров. Главное требование Ричарда подтверждает и Баха ад-Дин, указывая на то, что тот пытался отодвинуть границу за реку Иордан.

Как уже отмечалось, ввиду запланированного на следующее лето египетского похода осенью 1191 года у Ричарда имелось достаточно свободного времени, чтобы испытать Салах ад-Дина на прочность. Конечно, держаться за типичное требование возврата всей страны бесконечно долго он не мог, но должен был в конце концов предложить что-нибудь такое, что позволило бы ему составить конкуренцию Конраду в качестве партнера по переговорам. И ему это удается. Да еще и как!

20 октября аль-Адил лично инструктирует Баха ад-Дина о последних предложениях Ричарда в рамках мирного урегулирования, которые тот должен передать Салах ад-Дину: аль-Адилу предлагалась в жены сестра Ричарда, Иоанна, и супруги могли обосноваться в Иерусалиме. Ричард при этом передает Иоанне прибрежные города Акку, Яффу и Аскалон с прилегающими землями, Салах ад-Дин отдает брату остальную часть страны и возводит его в короли, при этом аль-Адил сохраняет за собой все свои прежние владения (в сирийско-курдском регионе).

Святой крест возвращается к христианам, деревни отходят к тамплиерам и иоаннитам, крепости — к королевской чете, и после обмена пленными Ричард возвращается в Европу. Как сообщает Баха ад-Дин, аль-Адил нашел это предложение вполне приемлемым, а почему бы и нет? Салах ад-Дин сразу же принял этот проект, но, как предполагал Баха ад-Дин, сделал так лишь потому, что воспринял это не более как шутку английского короля, что-то вроде тактического маневра, решив отразить его таким же тактическим согласием в целом. И действительно, уже через три дня Ричард предпринял отступление на дипломатическом фронте. Он заявил, что принцесса гневно отклонила предложение о браке с мусульманином. Вот если бы аль-Адил пожелал креститься, препятствия к браку были бы устранены. Это было воспринято как намек на возможность дальнейших переговоров. Затем состоялась подчеркнуто дружественная встреча Ричарда с аль-Адилом в Язуре, за которой последовали уже упоминавшиеся обоюдные визиты, сопровождаемые пирами. Эти репетиции «торжеств по поводу породнения» с недоумением воспринимались в христианском лагере даже самыми стойкими приверженцами Ричарда, потому что никто не мог понять, что же происходит на самом деле. Об этом можно судить не только по Амбруазу и Itinerarium, доказательство тому — странное молчание об этом брачном проекте многих негативно относившихся к Ричарду источников. Единственным христианским источником, сообщающим о нем, являются близкие к пра-Эрнулю версии Эракла, но они связывает его с переходом аль-Адила в христианство. О подобном переходе, разумеется, не могло быть никаких переговоров, и если Ричард и привязал этот вопрос к своему предложению, все же в первоначальном его варианте он отсутствовал. И в дальнейшем этот вопрос больше не обсуждался, но речь шла исключительно о процедуре смешанно-конфессионного брака, в чем и заключалась особенность этого предложения. На том пиру Ричард вновь обратился с просьбой к аль-Адилу устроить ему встречу с султаном, однако тому она вновь показалась излишней. По утверждению Баха ад-Дина, Салах ад-Дин якобы вовсе не желал мира, и даже делал все возможное, чтобы сорвать переговоры.

После того, как в лагере Салах ад-Дина замечают посланника Конрада, Райнальда Сидонского, тем же вечером у мусульман появляется и посол Ричарда, Гомфрид Торонский.

«Всегда, как только король Англии узнавал, что посол маркиза находится у султана, он тут же посылал к нему своего посла, чтобы засвидетельствовать тому свое глубокое почтение и возобновлял мирные переговоры», — констатирует Имад ад-Дин, а Баха ад-Дин рассказывает, что правитель Сидона иногда выезжал в обществе аль-Адила на высокий холм, чтобы обозреть позиции франков. Если верить ему, вскоре Ричард направил к султану еще одно посольство, так как опасался, что Салах ад-Дин пойдет на союз с Конрадом. И опасения не были напрасными. 11 ноября Салах ад-Дин представил предложения обоих христианских конкурентов совету эмиров, на котором предстояло решить, с кем заключать договор. Благодаря этому истории становятся известны подробности предложения Ричарда, которое предусматривало два варианта раздела страны: христианам должны были достаться определенные деревни (конкретно указанные), мусульмане получали всю горную местность, либо предлагалось разделить каждую деревню на два сектора, передав в распоряжение представителей различных вероисповеданий равную долю имущества. Совет эмиров высказался за предложение Ричарда и отклонил вариант Конрада. Тут бы ему и претворить в жизнь свое брачное предложение, да вот незадача: «Весь христианский мир меня осуждает, — хотя у нас не имеется ни малейших указаний на то, что об этом вообще было кому-либо известно, — за то, что моя сестра выходит замуж за мусульманина, не получив согласия папы». И Ричард объявляет о своем желании направить в Рим посольство, которое должно было бы принести ему ответ через шесть месяцев. На случай отказа в качестве запасного варианта он предложил свою племянницу Элеонору Бретонскую, поясняя, что для девушки, в отличие от вдовы Иоанны, ему не потребуется просить позволения у папы. Двойная игра Ричарда очевидна: в сознании христиан его официальным кандидатом на иерусалимский трон в ту пору все еще оставался Гвидо Лузинъян. 26 октября 1191 года тот в качестве короля и в соответствии с «рrесе et voluntate»[104] Ричарда подтверждает в Акке генуэзцам их права. За неделю до этого Ричард его дезавуирует перед врагом как своего кандидата и заменяет на аль-Адила. И действительно, присутствие в Риме в марте 1192 года посланника Ричарда, Андрэ Шовнинского, подтверждается документально, хотя нет никаких доказательств того, что он прибыл именно с этой миссией. План был рассчитан на то, чтобы выиграть время: через полгода снова начинался военный сезон, и тогда стало бы ясно, насколько реален египетский поход. В случае отказа папы можно было бы еще оттянуть время, ведь даже если новую невесту и не надо было спрашивать о ее согласии, ее все же еще необходимо было привезти. Что же крылось за сопротивлением Иоанны? Отказалась ли она от брака, или дело было только за согласием папы, или просто одну отговорку заменили другой? Но мусульманская сторона настаивала на первоначальной договоренности, а именно, на браке с сестрой Ричарда, либо она вообще отказывалась от брака. В результате привлечения папы переговоры были на время отложены, и дело приобретало выгодный для Салах ад-Дина оборот. Его брат, аль-Адил, главное заинтересованное лицо, должно быть, почувствовал себя обиженным и для подобных контактов с Ричардом следующей весной уже не находил времени, хотя отношения с ним и поддерживал. Об этом брачном проекте мы больше не услышим.

[95] «Товарищей короля» (старофр.).

[97] «Во всех прочих землях, которые, Божьей милостью, приобретем» (лат).

[98] «В Египет, который рядом с Вавилоном и Александрией» (лат.).

[99] «В январские дни после Рождества Христова надеемся завоевать святой город Иерусалим» (лат.).

[100] «Гнуснейшее преступление под небом» (старофр.).

[101] «Не прикладывая собственной руки» (старофр.).

[102] «Именно по его (Ричарда) воле тот умер» (старофр.).

[103] «Чьей доблестью завоевана победа» (лат.).

[104] «Пожеланием и волей» (лат.).