Детство комика. Хочу домой!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ракель стоит в дверном проеме и, затаив дыхание, болеет за Даниеля. Он медленно заносит руку для удара.

Вдруг паук оживает и бросается к Ракель, которая кричит, хватает дезодорант и пускает струю в паука. Даниель тоже кричит, роняет башмаки и топчет, топчет, топчет — отчаянно и бешено.

Паук погибает под его босыми ступнями.

Так думает Даниель, так думает Ракель.

Когда они наконец решаются посмотреть, волосатая масса ползет в самый недоступный угол туалета. Ракель швыряет в нее дезодорант. Даниель хватает башмак и придавливает им то, что осталось от паука, и они слышат, как под подошвой все расплющивается и ломается.

Но когда Даниель поднимает башмак, одна паучья нога все еще пытается спасти то, что некогда было паучьим телом. Одна-единственная нога все еще живет и не хочет умирать.

Ракель бежит за бумажным полотенцем, чтобы соскрести паука. Гадким паукам нечего ждать пощады. Его смывают в унитаз. Ракель уничтожает все следы, вытирает какую-то жижу и лапки с пола.

— Какой ты храбрый! — хвалит она Даниеля.

— Ты так думаешь? — шепчет Даниель и краснеет.

— Да, теперь будет награда. Что скажешь о свежем кексе? Садись на диван, устраивайся поудобнее с подушкой, а я испеку кекс, и мы успокоим наши возбужденные нервы.

Вскоре они сидят на диване, обнимая вышитые подушки. На улице идет дождь, где-то там среди кур сидит Шарлотта, дуется и хочет домой.

— Да, — говорит тетя Ракель, — теперь я расскажу о деревне. Деревня — это яйца. У всех есть куры, куры кладут яйца. Быть женой фермера — это значит варить яйца на завтрак, жарить омлет на обед, печь кекс к кофе и блины на ужин, выбросив из головы все, что ты когда-либо слышала о холестерине. Деревня — дико скучная штука. Весной у меня аллергия, летом меня доводят до безумия комары, зимой я замерзаю насмерть. Да, я замерзаю насмерть каждую зиму. Собственно, только осенью и можно прогуляться, посмотреть на все, что вянет и умирает, — вот и все, что здесь сносно. Возьми еще кекса.

Так вот, о чем это я? А, да. У меня есть любовник, который предпочитает моему обществу курсы машинописи. Мои друзья так плохо ко мне относятся, что называют меня Фрекен Гастрит, я застряла в дыре, где в ближайшем центре нет даже «Консума»[45], — на самом деле я ждала от жизни большего. Единственная причина, по которой я не кончаю жизнь самоубийством, заключается в том, что и на опознании Вернер будет думать, что мы с ним играли в живые шарады, а еще потому, что у него не найдется времени прийти на похороны, они ведь наверняка совпадут с репетицией в народном театре. Мое единственное развлечение — это сидеть вот так, прижав к животу подушку, и выдумывать всякие пакости, воображая, что я героиня американского сериала с закадровым смехом.

— Ты тоже ненавидишь пауков?

— Да, но это плохо, их ненавидеть нельзя, так же как и коров, потому что здесь деревня и все до чертиков натурально.

Даниель собирает крошки кекса в ладонь и слизывает их языком. Хорошо, когда есть на чем сконцентрироваться, если ты сбит с толку.

— Можешь рассказать сказку? — просит он через какое-то время.

— Я ни одной не знаю, но могу придумать. Будем рассказывать сказку «А потом…». Каждый раз, когда я не буду знать, что говорить, ты должен спрашивать: «А потом?»

Тетя Ракель гладит подушку и размышляет.

— Так вот, сказка, — говорит она наконец, — она начнется не с человека, она начнется с чего-нибудь легкого. Может быть, с тени. Или с чего-нибудь тяжелого. С торопливой заметки, с каракулей, с чего-то беглого.

— А потом? — спрашивает ничего не понимающий Даниель.

— Движение! — уверенно восклицает Ракель. — Турбулентность! Но это бессмысленно. Слишком громко. Врум, врум! Бух, бах! Вот так — собственно, ничего особенного. Наконец все это утихает — как знак, не так ли? Как предопределенное место встречи, как книжка-раскраска, где нужно закрасить определенные поля или цифры.

— А потом? — перебивает Даниель, который решил, что турбулентность — это марка автомобиля.

— Ну, взрослеешь, любишь или, по крайней мере, пытаешься, тебя бросают, идет дождь, пытаешься поставить точку.

— А потом умираешь, да? — спрашивает Даниель, и его передергивает. Он боится смерти. Он боится даже упоминать о ней. Как будто, говоря о смерти, ты зовешь ее. Даже просто попробовать это слово на вкус — уже отчаянно смело.

— Умираешь или мудреешь, а может, ни то ни другое, — продолжает Ракель. — Иногда мне кажется, что к старости становишься китайцем.

— А потом?

— Снова движение. Понимаешь, ты невольник движения. Вот вокруг есть и лужи, и дождевые черви, но такое редко замечаешь. А если и обращаешь внимание на мир вокруг, то не понимаешь, что в нем к чему, что и как и что все это значит. И ты пытаешься стать таким, каким был раньше, но все уже очень сильно изменилось.

— А потом?

— Сражаешься как бешеный, но все равно сгораешь и, главное, не знаешь, зачем все это. Может, это все-таки хорошо. В каком-то смысле.

[45] Сеть универмагов в Швеции.