Он хочет, чтобы она вернулась. Что же ей делать? Ему не хватает ее, может, он даже любит ее.
Она видит, как они встречаются в последнем снегопаде и идут к дому в желто-зеленой ночи.
Домой. Иметь дом. Хочу домой. Сейчас же.
— Алло, ты здесь?
На линии помехи, на Луне дует ветер. «I’m sorry but we seem to have lost contact with Mars 127… that’s all right, I try again next year… next year… next…»[86]
Ракель не может выговорить «да». Губы складываются как нужно, но воздуха для звука нет.
Она хочет!
— Ракель, ты здесь?
Голос Вернера звучит в ее ушах как эхо. Ты здесь, здесь, здесь, здесь…
Ракель кладет трубку.
Потом она кричит. Крик посреди, совсем посреди, посреди кошмара.
Но она проснется по ту сторону.
Она достает глину из кухонного шкафа, бережно и медленно лепит еще одного человечка — мнет, жмет, формирует лицо и тело. Пока она лепит, глина темнеет, но человечек выходит похожим на Вернера. Полноватый, лысоватый, сутуловатый.
Она говорит человечку с французским акцентом:
— Кто этот Вернер, что мне звонил? Я таинственная керамистка из Бретани с ворохом рыжих волос. Я не знаю никакого Вернера. Я не верю, что Хультсбрук существует, пусть даже в пяти километрах от автобусной станции. Кто этот Вернер, что звонит мне и ноет?
Она сминает человечка и смеется.
— C’est la vie! — облегченно и радостно восклицает она и начинает петь на мелодию «I will survive»[87]:
— И представь, когда она пела, заиграл оркестр — барабаны, литавры, — хор запел что было сил, и Ракель снова была счастлива.
— Это невозможно! — протестует Даниель.
— Возможно, возможно! — упорствует Рикард.
И никто, кроме Даниеля, не мог понять, что же он сказал.
[86] Простите, но мы, кажется, потеряли связь с Марсом-127… Все в порядке… Я попытаюсь снова в следующем году… (англ.).
[87] «Я выживу» (англ.).