— Так не будем устраивать ООН. Едешь или нет?
— Нет! — сказала Варя.
Толя напился и уехал, едва попрощавшись. С дороги прислал письмо: «…видно, ты ждала и во сне видела этот момент, чтобы повертеть задом и погулять без меня». На такое письмо она, ясное дело, отвечать не стала. Но как же ей хотелось, чтобы он вдруг написал что-нибудь другое, человеческое!
Когда уехал Толик, как-то забылись все ссоры и приходило на память только хорошее: как они ездили на мотоцикле в деревню Лиман, как он посвятил ей стихи под заглавием «Подруга синеглазая», как перенес ее на руках через лужу, разлившуюся между сотым общежитием и школой.
А он прислал открытку в комитет комсомола: «Обратите внимание на поведение жены воина Советской Армии…» Она потом случайно узнала об этой открытке. Ребята в комитете ей даже не сказали, не хотели расстраивать. А ему написали просто:
«Анатолий, ты дурак, и у тебя подлючие мысли. Выбрось их из головы, если хочешь, чтобы мы тебя уважали и считали за человека».
Он, как видно, обрадовался такому решительному нагоняю и понял, что все хорошо. Варя получила сразу три письма, одно другого ласковей. Но в каждом он все-таки просил ехать к маме, потому что в этом случае он сможет лучше служить Родине на дальневосточной границе.
Она очень его любила. И лето было знойное. В поселке пыль стояла столбом. Мишка плохо выглядел и покашливал. Врач сказал: надо бы на природу… Все сошлось одно к одному. И Варя взяла в конторе расчет и поехала в деревню под Винницу, к Ганне Свиридовне, Толиной маме.
Свекровь решила, видно, что муж сослал Варвару за грехи, и обращалась с ней по всей строгости. Познакомившись поближе с этой железной старухой, Варя поняла, откуда у Толи многое такое, что приводило ее в ярость, откуда эта вечная разбежка: говорю одно — в уме держу другое… Даже если бы старуха ее обласкала, Варя не ужилась бы с ней. Но тут обращение было суровое.
— А чи ты можешь, Варька, хлеб печь? А чи ты можешь хату мазать? А учили тебя борщ варить, чи ты Толика в столовках кормила?
Анатолий все предвидел, волновался, писал матери длинные письма: «Мамо, я вас умоляю заради меня относитесь до Вари як до ридной дочки».
— Вот как он тебя любит; наверное, больше, чем старуху мать, — поджав губы, говорила Ганна Свиридовна.
В поле она Варю не пускала: пусть делает, что надо в хате, за свиньями смотрит, на огороде копается. Тем более никто не спросит: Варя же не колхозница. В клубе — кино, свекровь двери на засов:
— Нечего тебе, мужней жене, там делать. Это у вас на стройке все можно — бабы в штанах ходят, на столбы лазят.
Это была какая-то старорежимная жизнь, как в рассказах и стихах, которые они проходили в седьмом классе по украинской литературе: «Сестри, сестри, горе вам, моі голубки молодіі, для чого в світі живете?»
Вдруг она поняла, что ничего не значит для мира и людей, живет на свете такая Варя Зеленко или нет, от этого ни холодно ни жарко. Хорошо, что это как сон — можно проснуться, можно уехать. Кто над Варей хозяин? Нет над ней хозяина. Она сама как-нибудь прокормится и Мишку прокормит.
Хата у Зеленок была богатая. Сундуки набиты разным барахлом — кожухами, кацавейками, платками, спидницами. И все было новенькое, ненадеванное. А старуха ходила бог весть в каком старье.
— То ще мужик покойный наживал, — говорила свекровь, лаская вещи. — А вот це вже я.
— А для чего оно все вам? — спрашивала Варя с недоумением.
— Наживи свое, тогда поймешь.
Спасибо. Она не хочет. На кой это ей! Она хочет назад на ГРЭС. Чтоб глядеть на землю с высоты, чтоб железные листы, существовавшие порознь, сливались вдруг под ее рукой, чтоб старый мастер говорил: «Ничего заварено, хваликвицированно».
— Уезжаем, — сказала она старухе.
И та беспомощно присела на стул и неожиданно расстроилась:
— То ж ты из-за меня? А?
И Варя с легким сердцем возразила:
— Да нет, мамо, что вы. Я из-за себя.
Возвращение на ГРЭС осталось в ее памяти как дивный праздник. Хотя встретили ее без особого ликования: «А, приехала, колхозница… Ну, давай, давай». На участке вакансий не было — прорабу пришлось уговаривать начальство. И комната, конечно, была уже занята, и пришлось идти в уголок к какой-то тетке, и Мишку в детский сад не хотели брать…
Но это было тысячу раз праздник. Потому что все здесь было милое, близкое, свое, хотя и строилось для каких-то неизвестных людей, которые придут хозяйствовать после Вариного отъезда. А хата, которая должна была перейти вместе со всеми сундуками Варе и Толику в вечную собственность, была совершенно чужой, хоть провались она, честное слово.
Однажды Варя уселась в холодке и задумалась (было о чем подумать), и вдруг слышит крик.
— Где Варвара?! — орет мастер. — Не видали, хлопцы, Варвару? Она мне позарез нужна сию минуту. И на тебе, нету, прохлаждается, фефела.