— Всё так же, — Алкет вздохнул. — Я разговариваю с ним. Иногда мне кажется, что он меня слышит. Может, это глупо.
— Не глупо, — сказал я. — Я тоже с ним разговаривал. Когда он был… в отключке. Мне казалось, что помогает.
Алкет кивнул. Помолчал. Потом перевёл взгляд на меня.
— Вы что-то хотели?
— Да. — Я собрался с мыслями. — Насчёт расселения. Тех, кто в лагере.
Алкет выпрямился. Слушал внимательно.
— Я хочу построить отдельные дома. Для каждой семьи. Пусть маленькие, но свои. — Я помолчал. — Но есть проблема. Дерево. Его нужно очень много. Мы сейчас рубим лес, но этого хватит на два-три дома в день. Максимум. А семей — сотни. Получается очередь. И я… я не знаю, как это преподнести. Чтобы никто не чувствовал себя обделённым.
Алкет смотрел на меня. Долго. Потом вдруг усмехнулся. Засмеялся — тихо, хрипло, но искренне.
— Владетель, — проговорил он, отсмеявшись. — Вы очень странный.
Я опешил.
— В смысле?
— Вы вытащили нас из Скалистого Предела. Вы дали нам дом. Вы кормите нас. Вы лечите нас. Вы рискуете своей жизнью за нас. И после всего этого вы боитесь, что мы будем недовольны очередью на новые дома? — Он покачал головой. — Они не скажут ни слова. Даже если вы скажете, что дома будут строить через год. Они просто кивнут. И скажут спасибо.
Я замялся.
— Всё равно. Хочется, чтобы было по-справедливости.
— Справедливость — это хорошо, — согласился Алкет. — И очередь — идея правильная. Надо только решить, кто первый.
Он задумался. Потом заговорил — медленно, вдумчиво:
— Первыми — те, кто работает на лесоповале. Они добывают дерево. Без них ничего не будет. Это честно. Вторыми — охотники. Они кормят нас. Тоже честно. А после — все остальные. По мере поступления материала. — Он помолчал. — Многие семьи остались без кормильцев. Без отцов, без мужей. Но это не повод делать для них исключение. Они всё поймут. Это лишь подстегнёт остальных, к упорному труду.
Я обдумал его слова.
— Согласен, — сказал я. — Так и сделаем.
Я поднялся. Алкет проводил меня взглядом.
— Владетель.
Я обернулся.
— Спасибо. За всё.
Я кивнул. И вышел.
Утром следующего дня я снова был в лесу. Топор в руках, рюкзак с водой за спиной, привычный уже маршрут до опушки. Солнце только поднималось, пробиваясь сквозь листву косыми золотыми лучами. Пахло утренней сыростью, прелой листвой и свежей древесиной — от пней, которых становилось всё больше.
Я выбрал дерево — крепкое, с ровным стволом, — и взялся за работу. Первый удар. Второй. Третий. Топор входил в древесину с глухим, сочным стуком. Щепки летели в стороны — светлые, влажные, пахнущие соком. Я рубил размеренно, не спеша, чувствуя, как просыпается тело. Мышцы наливались тяжестью, дыхание выравнивалось.
К обеду я сделал перерыв. Сел на поваленное дерево, отпил воды из бутылки. Вода была тёплой, но всё равно приятно холодила горло. Я смотрел на лес, на Скарлингов, которые работали поодаль, и чувствовал, как усталость потихоньку отступает.
После перерыва я взялся за следующее дерево. И тут заметил, что топор стал словно легче. Не то чтобы невесомым — но таким, будто его вес уменьшился вдвое. Я ударил — и засечка вышла глубже, чем обычно. Ещё удар — ещё глубже. Я нахмурился. Попробовал ещё раз. То же самое. Топор словно сам входил в дерево, не требуя прежних усилий.
Параметр [Сила 7/10] был увеличен на 1.
Я вытер лоб и усмехнулся. Вот так, значит. Работа — лучший тренер. Я продолжил рубить, и теперь дело шло быстрее. Засечки выходили ровными, глубокими, и дерево сдавалось быстрее, чем я ожидал.