Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ладно, потом, мам… Видишь же, гости…

Заторопилась обратно, едва проводив мать до лестничной площадки, обернувшись, махнула издали рукой, оставив Елизавету Семеновну в полном смятении, которое ни с того ни с сего вдруг нахлынуло на нее. «Ох, неладно все это, ох, неладно. Материнское сердце вещун, — думалось ей. На улице прямо-таки ноги стали подкашиваться: хоть садись на лавке в скверике, не то снова беги к дочери ругаться. — И чтой-то она придумала? Какая консультация может быть в будний день и с вином? Как бы чего тут не вышло? Девки ведь, им что, ветер в голове». Задумалась так, что позабыла про все свое происшествие и про гуся, которого упрятала она, чисто машинально, на всякий случай, под мышкой. «Как бы подлет какой не выхватил. Всякие есть люди в городе…»

Старшая, Екатерина, тоже вот так, поступила в техникум, два курса проучилась нормально, а на третьем году вернулась в положении, на четвертом месяце. Что, где, откуда? — до сих пор неизвестно. Молчит, и все… Ладно, что Михаил Пестерев взял, с которым до армии еще дружили, живут вроде душа в душу, второго растят, да что-то в последнее время как сдурел, начал поколачивать Катю… «Ну уж, к шуту!.. К Гавриле Романычу надо заехать непременно, пусть проследит, как это девку без глазу оставить? Родня все же, и гуся заодно подарю», — вспомнила Елизавета Семеновна, переложив сверток под правую руку.

Набравшись смелости, она влезла в троллейбус и поехала на проспект Победы, где проживал в полногабаритной квартире ее свояк…

Дверь открыла Афродита, домработница, пышногрудая молодайка с вечно заплывшими от сна глазами. «Ишь, телка, халат выше колен, все лытки наружу, хоть бы сверху застегнулась, бесстыдница». Елизавета Семеновна недолюбливала ее, потому что Гавриил Романыч до сих пор холостяковал и Афродита полностью захватила власть в свои руки, что твоя хозяйка. Начнет Елизавета Семеновна корить свояка, тот в смех и руками машет… А чего махать-то, пора бы уже остепениться, какую приличную взять, на хорошей должности все-таки состоит, и в квартире порядок, не ремок какой-нибудь. Вон их столько кругом, солидных дам-одиночек, подходящую пару ищут, и в пединституте небось полно?..

Посидели на кухне, поговорили о погоде и о венгерском маринованном перце, — «вкусный такой, пальцы оближешь, видать, у них на грядах растет».

— Спевка у него, — объяснила Афродита, а попросту Фроська. — Скоро должен выйти… — А Елизавета Семеновна слушала чистые женские голоса в соседней комнате и диву давалась: «Вот чудо-то, вот чудо, как будто что-то церковное поют?..» «На реках вавилонских» — только и разобрала она. «Ну будь ты неладно! Чтой-то он? Никак в секту какую ударился? В баптисты, может? Он такой… чудить любит… Ох, господи, чего только не встретишь на белом свете…»

— Чтой-то он слова вроде как коверкает? — нахмурилась Елизавета Семеновна, посматривая искоса за дверь. — И девок научает…

— Музыка… такая, — беспечно зевала в кулак ленивая Афродита, потягиваясь всем корпусом и постанывая от телесного томления. — Оне всегда ее исполняют…

Выкатился наконец на кухню Гавриил Романыч в черной бархатной ермолке на седых кудрях и с камертоном в руке, припевая себе что-то под нос.

— А… Уланова явилась, — первым делом сконфузил он сразу же Елизавету Семеновну. «Тьфу, помнит, будь ты неладно…» В прошлый раз сманил-улестил он ее каким-то мудреным напитком, принялась, дура старая, плясать, сама не помнит что, вот и приклал… Любит разные прозвища давать…

— Давненько, давненько ты… Гм. Ну что, как там у вас, в Горюхине? Фро, детка, налей сельтерской, из того, с вензелями, и Елизавете поднеси.

— Да не выдумывал бы ты хоть, Гаврило Романыч, — бог с тобой! Какое тебе, посередь-то бела дня. По делу я пришла…

— Ту-ру… ля-ля… Ты глянь сначала, старая. С шестью медалями…

— Гляди, тоже, как Иван Романыч, сгоришь. Будь оно неладно!..

— Сгорим, сгорим, тарам-папам… Ну, Иван, тот с резьбой больше употреблял, а у меня того-с… Но-но… на-на-на… другого фасона. Ну, будь здорова, Семеновна, — он быстро опрокинул бокал шипучки и, взмахнув камертоном над головой, умчался обратно в комнату. «Как обалдуй какой, прости господи! Вот уж незадача… С Иваном Романычем намучилась век, тоже завсегда чудил, но тот хоть мужик простой был, а этот же с образованием. Видать, весь род у них такой…»

Дождалась все-таки свояка и выложила ему свою просьбу, стараясь покороче, а то опять убежит не то, чего доброго, заставит и чарку принять.

— Ну, мать, ты мне задачку задала, откровенно говоря… Давай что-нибудь попроще…

— Я уж тебя очень попрошу, Гаврило Романыч, — завздыхала Елизавета Семеновна, стараясь интонациями своего голоса настроить собеседника на серьезный лад.

— Ты уж ей подскажи там чего или как? Припугни, может, по-свойски.

— Да, задача… Нич-чего ты не понимаешь, я смотрю, Уланова. Это называется у них красивая жизнь. Боремся мы, боремся, но… Это что у тебя?.. Гусь… О-ля-ля! Черт побери! Хорошо, хорошо-о… Наливной ух, подлец. Сейчас бы его затушить и с перчиком, с лучком, с подливочкой… Мм! Как, Афродитушка, а?..

— А если на частную, может, то и лучше… Деньги как, сто рублей направляем… еще двадцатку набавлю. Дело не в этом. Зато уж под присмотром…

— Даешь, и зря. Пусть бы, как мы в свое время, на стипендии посидела… И что тебе это Татьяна далась, не понимаю? Девчата молодые, справные, как ты выражаешься, пусть любят на здоровье. Стране нужны работники, воины, герои… Прокормишь ведь? Прокормишь, знаю я тебя… А ты вечно, старая, тормозишь прогресс.

— Ага… Тебе легко говорить. От одной сраму набралась, теперь как другая…

— Да какой тут срам? Наоборот, мать всяческая сейчас в почете. Одеревенели вы там в своей Подлиповке.

— С тобой разговаривать надо гороху наевшись, — вскипела, не выдержав, Елизавета Семеновна. — Один был… совета никогда не спроси… ни привета, мат на мате… другой тоже сивый мерин, прости господи!

— Все, все, старая, мир! — подскочил к ней Гавриил Романыч, стараясь убрать усмешку, вечно как написанную у него на лице, замахал у нее перед самым носом ермолкой, словно бы способствуя тем притоку кислорода к разгоряченному лицу Елизаветы Семеновны, которая и губы уже подобрала, собираясь заплакать.

— С бородкой, говоришь? Ладно, я с ней поговорю. Я ей всыплю… Будь спокойна, Семеновна… Давай-ка я тебе лучше бальзамчика налью, а?

— Да иди-кось ты… Вот гуся тебе, Гавриил Романыч, привезла в гостинец. Кушай на здоровье, — повеселела сразу Елизавета Семеновна, утирая носовым платком кончик глаза, зная по опыту, что свояк у нее хоть и блажной, а уж слово сдержит твердо, раз пообещал. В этом отношении строгий мужчина. И так бы он ничего, душевный, если бы магию на себя разную не напускал…

— Спасибо, спасибо, мать… В другой бы я раз… Ух, не соблазняй. Слюнки текут… Нельзя мне, понимаешь, того… Гастрит. Есть подозрение на язву…