Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Садись, Маркел Иваныч, пока магазин откроют…

— И то… давай здесь, — послушно и тяжело опустился наземь Овечкин… На лице Силина, скучном и невыразительном, появилась гнилозубая озорная улыбка. — Мрут старики-то, Маркел Иваныч, — подмигнул он своему напарнику. — Гляди, и наша очередь скоро…

— Вот и Игнат помер, — не слушая его, поник головой Овечкин. — Жил человек — и нет человека. Как и не было вовсе…

— Философия! — восхищенно поскреб в затылке Силин. — Это и наука объяснить не может. Я вот, к примеру, газетки читаю, журналы разные, а пишут все одно: бьются ученые, бьются, что есть человек, и никакого толку…

— А после спросят: кто таков Маркел Овечкин?.. Знать, скажут, не знаем… Не было такого вовсе. — Маркел Иванович, откинувшись на локоть, как от мух, отбивался от назойливых мыслей, окруживших его. Никогда не было ему так плохо, как сейчас. Может, это старость сама подкралась к нему и впервые заглянула в глаза скользкой и гадкой ухмылкой. Бухнула к ногам, словно вязанка дров, ворохом сомнений, предчувствий, тревог. Разбирайся, мол! А там, гляди, и безносая подзовет скоро, подзовет ласково: «А ну-ка, Маркел Иваныч, очередь-то твоя…»

— Эх! Жизнь наша, Силин!..

Просветы в небе между тем становились шире. Неожиданно в один из них заскочило солнце. Прежнего однообразия на полях как не бывало… Откуда-то сверху, с зашумевшей листвы, на лица мужчин, на траву обильно посыпались солнечные зайчики.

— Первый друг был… Эх! — хрипло вырвалось у Овечкина. Хотелось ему рассказать о своей дружбе с Игнатом, но ничего подходящего не приходило в голову. Напрасно мучил себя Маркел Иванович, выуживая из памяти хотя бы один эпизод.

— Так оно… конечно. Понятно, — деликатничал Силин. — У каждого свое. У меня, к примеру, тоже две жены померло. А друзей-то и не перечесть. Раз так заведено… А может, оно и к лучшему. Отмучился мужик. Так и прохлопал всю жизнь с топором. Что хорошего мы в жизни видим? Если разобраться? Ничего. Работа одна, да опять-таки бабы, да зелье с закуской… Выходит, что и есть самого хорошего в жизни — работа. Это, конечно, дело почетное… Да опять-таки… Гм! Чудно!..

— Ты это брось, — Овечкин резко приподнялся. — Брось, говорю… Так от родителей идет. Тысячу лет люди жили, не дурней были нас. Понял?

— Дак оно так. Только раньше одна была мода, теперь другая, Маркел Иваныч. Я это, к примеру, веду к тому… Гм!.. На днях тут курортник приезжал. Баба у него, посмотришь, молодая, гладкая, даром что самому под пятьдесят. Видать, на хорошей должности состоит. Поездил, конечно, везде, жизнь досконально изучил: все повидал, все знает, с образованием. Он и сам с нашим братом обхождение тонкое имеет. Дескать, что их обижать, темноту, буду, дескать, с ними пообходительней. И бабу-то свою ублажил, и не одну, видать. Жизнь ей настоящую дал — молодого не надо. И себе хорошо, и другим тоже. Добился человек… Такому и помирать приятно. А нас что же? Прибирай, земля!

— Врешь! Мы тоже кое-что повидали, — тихо злился Овечкин. Хотелось ему крепко отбрить Силина, да не мог он найти нужных слов, кроме как ругательных. А мысли лезли в голову — не остановишь.

Вспомнилось, как в 42-м окружили их под Минском. Обозники — народ подобрался пожилой, и он в том числе, — какие из них воины? Ну, залегли, конечно, начали отстреливаться. Лошади тут же — не успели их распрячь — ошалели, бьются, храпят… А он, Маркел, лежал и не мог никак успокоиться. Людей убивают — это понятно. А лошади-то при чем? Не выдержал он, бросился с тесаком обрубать постромки. Тут ему ранение и контузия тяжелая достались…

— Тьфу! Опять не то! — выругался Овечкин. — Одно расстройство…

Силин вскочил и шумно высморкался. Вздрогнув, Овечкин поднял голову и тяжело кряхтя встал. По едва заметной, прибитой тропке в овсах вышли на проселочную дорогу. Овечкин пошел впереди, за ним Силин, постоянно нагибаясь и поправляя разношенные галоши.

— Ах, травы-то какие, а? — сорвав цветок и растерев его в ладонях, восхищался Силин. — Ты поглянь, Маркел Иваныч… Прямо на удивление…

Овечкину надоело оборачиваться и поджидать своего напарника. Он громко сплюнул и прибавил шагу… И видится ему широкое, изрытое бороздами поле. Он, молодой и веселый тогда Маркел, идет за тройкой пристяжных, налегая во всю свою силу на лемех плуга. Ему помогает жена Лукерья.

Было это в ту пору, когда в деревне колхоз начали организовывать. Поставили его из шорников главным над всеми конюхами. Дескать, ты, Маркел, мужик заслуженный. Колчаковскую пулю имеешь… Что ж, дело понятное. Социализм надо строить. Колхоз поднимать. Насмотрелся он, как пашут по старинке, и осенила его идея — сделать большой плуг, чтоб в два раза шире землю захватывал. Выковали по его заказу в кузнице, а как испытывать дело настало — охотников не нашлось. Стали они вдвоем с женой изобретение внедрять. Все руки расцарапали о лемех… Самое обидное, приехала комиссия, и вместо благодарности обругали его нехорошими словами за самоуправство…

Хотелось Маркелу Ивановичу вспомнить что-нибудь выдающееся из своей жизни, все-таки легче будет помирать потом, но ничего подобного не приходило в голову. Всякая дрянь лезла, а путнее — нет. Может, и не было ничего такого? Правильно Силин говорит…

Где-то за первыми избами в деревне Силин, натруженно сопя, догнал его.

— Погодь, Маркел Иваныч, — окликнул он. — Я сейчас… — И завернул в один из домов, вызвав за оградой злобный вой кобеля. Обратно он вышел нескоро и еще издали огорченно покрутил головой.

— Стервозы-то, а? — обескураженно бормотал он, подходя. — Хоть и родня мне. Как нужен был, так всегда. А нынче… Мда! Дикий еще народ!..

Направились дальше, к магазину, издали хорошо заметному под яркой черепичной крышей. Здесь, на бревнах, сложенных с незапамятных времен, своеобразные посиделки. Весело и сегодня. Силин с разгона остановился и, рассмотревшись, подошел к мужикам, постояв около и послушав, пошел дальше, к другой группе. Несколько особняком в сторонке держались старики. Они толковали между собой, как правило, о делах серьезных, общественно значимых: о видах на урожай, про политику, о жизни и смерти, вспоминали войны. Есть что у них послушать… Некоторые, человек пять-шесть, прошли еще первую германскую, исходили собственными ногами почитай всю Галицию, а двое из них и дальше, за синие горы Карпаты, к румынским и мадьярским городкам… Овечкин, уморившись от ходьбы, сел на приступок крылечка, принялся следить недовольными глазами за своим напарником, который, судя по всему, надолго приткнулся возле стариков.

Силин издавна слыл по деревне за непутевого. Перво-наперво, заявившись неизвестно откуда, он взял в жены хроменькую, увечную Стешу, потерявшую было надежду выйти замуж. Сам он в ту пору мужчина был из себя видный. На удивление всем, Стеша не стала век бога молить за судьбу, как предсказывали по деревне, а сама вскоре начала поколачивать мужа. Раза три он пробовал уезжать в город. Но и там у него не заладилось. Две вещи, судя по его словам, мешали ему: заработок и дисциплина. Потом Стеша и вовсе прогнала его из дома. Силин и теперь жил в кузнице. Работал иногда даже ночами, а то, как найдет на него, забрасывал все и бродил по деревне, выискивая что-то острыми глазами, или совершал мелкие пакости: обругает кого не то покажет язык. Пока его не поколотят.

Овечкин посторонился, пропуская народ, и увидел нарядного Лексея. Он вышел с парнями из магазина, рассовывая по карманам бутылки портвейна. Увидев Овечкина, чуть не пропустил одну мимо.

— Здравствуйте, дядь Маркел! — блеснул в улыбке Лексей.

— Ну-ну, — ответил Овечкин. — Бутыль-то не разбей, деньги небось плачены.

— А вы чего не идете к нам? Поминки там у нас, — благополучно спрятал бутылку Лексей под внимательным взглядом Овечкина.

— Поминки, говоришь, — оживился Овечкин. — Кто же там?

И начал подробно выспрашивать.