Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Свадьбу назначили на пятнадцатое число, а в ночь на двенадцатое скоропостижно скончался от паралича сердца Гавриил Романыч.

Проводили его торжественно, всей деревней, с музыкой и хоровым пением.

Плакала одна Афродита… Да Сил Силыч побуйствовал несколько на поминках; будучи в подпитии, расколошматил вдребезги дорогой хрустальный набор, подарок покойного. В скором времени он продал дом и съехал куда-то на сторону, рассказывали, что видели его в городе, торгует вроде бы газетами в киоске.

Рассказы

Жизнь бесконечная

Игнат умер перед самым ильиным днем, теплым и погожим, когда осени нет и в помине, лишь от зари, пышно и ярко разгорающейся, остро потянет холодком, а застоявшаяся, посинелая вода в озерах разбежится на морщинки далеко от берега. Умер он тихо и незаметно, не причинив семье даже малейшего беспокойства.

А до этого пришел он из соседней деревни, где помогал ремонтировать у племянника погреб. Вошел в дом и со словами: «Жжет чего-то в груди» — прилег на кровать. На уговоры Лукиничны выпить на ночь сухой малины слабо махнул рукой и попросил накрыть тулупом поверх одеяла.

Так бы ему встать поутру, как поднимался от всех своих хворостей и похмелий, сыпя прибаутками и смеша старуху до слез, рассказывая сны, привидевшиеся ему за время отлеживания, чтобы выпить крынку молока и, зацепив ногтем лезвие топора, отправиться на целый день по своим нелегким плотничьим делам.

Только неподвижен наутро остался лежать Игнат, словно бы чересчур задумался о чем-то своем, сокровенном, и не до разговоров ему теперь, не до пустых перебранок со старухой… Потом откашлялся, захрипел, увидев Лукиничну со Спасом в руках, что-то хотел, наверное, сказать, а вышло бессильное и жалкое клокотание. Вскрикнув, бросилась ему на грудь Лукинична, уронив тяжелый, со стершейся позолотой образ…

Глаза Игната между тем долго еще блуждали по комнате, выискивая, наверное, свою точку, за которую можно было зацепиться взглядом, засмотреться наверх. Наконец пристыли они на почернелом клочке обоев с потолка, а Лукинична, устав от причитаний, ушла к соседям.

К вечеру, обмытый и принаряженный, лежал Игнат на столе с пятаками на глазах. Понемногу собирался народ. Приходили старухи в полинялых бархатных жакетках, несмотря на жару, туго закутанные платками, и запахи нафталина густо наполнили комнату. Забегали мальчишки, игравшие неподалеку в городки. Они боязливо любопытствовали — и сразу обратно.

Старухи оставались надолго. Сидели и стояли вокруг покойника, торжественные и строгие, привычно выполняя издревле заведенный траурный церемониал. Недоверчиво, словно видя в первый раз, рассматривали каждого подходившего к телу, изредка шушукаясь и крестясь.

Солнце село. Заря, цветастая, как девичий дареный полушалок, на полнеба раскинулась за окнами, оттиснув узоры на стенках, изразцах печи, пока пыль ближнего стада не обесцветила ее. Резкий, со свистом, хлопок пастушьего кнута где-то рядом, и мимо окон поплыли, закачались бока коров. Старухи, не выдержав, бросались к окнам, выходили на улицу, рассматривая буренок, и, узнав своих, ласково окликали, отдавали приказания босоногим девчонкам, с хворостинками в руках конвоирующим стадо.

Вскоре суматоха улеглась. Старухи возвратились по своим местам. Пыль медленно оседала на заборах, деревьях, крышах домов. Слабо прошуршав под окнами, остановился легкий тарантас, и в комнату вошли двое: председатель и конюх Маркел Иванович Овечкин. Оба остановились в дверях, дружно сняв фуражки… Председатель подошел к телу первым и, глянув, возвратился к порогу. Постояв для приличия с минуту, он хотел идти, но, видимо что-то вспомнив, подозвал к себе Лексея, толстого губастого парня в модном клетчатом пиджаке, курившего у окна папиросу.

— Насчет гроба, значит, — деликатно кашлянул он в ладонь. — Чтоб не беспокоились. Завтра утречком в лучшем виде будет. И, подумав немного, спросил также вполголоса:

— Жалко деда?

— Жа-алко, — равнодушно ответил Лексей и, набрав полный рот дыма, выпустил два-три колечка.

— Ха-ароший был старик, — покрутил головой председатель. — Никакого отказа от него колхоз не знал, во все времена…

И, не надев фуражки, вышел…

Стемнелось. Месяц раскалился добела и встал высоко над домом, длинный зеленоватый луч его упал бледным пятном на грудь и бороду покойника. У тела остались две-три старухи коротать ночь с Лукиничной. Лексей, приподняв с зеркала полотенце и ревниво оглядев себя, направился к двери. Следом за ним и Овечкин…

Наутро стали готовиться к выносу. Лукинична, порывшись в сундуке, достала толстую свечку, вставила ее в плотно сомкнутые руки покойника. Гроб подняли, слабо колыхнулся огонек свечи. Дико заголосив, бросилась к телу Лукинична.

— Ногами, ногами! — зашумели, заволновались старухи. Пришлось разворачиваться обратно. Во дворе гроб поставили на телегу, жиденький самодеятельный оркестрик из местного клуба дребезжа заиграл.

Лексей, скосив глаза на зашмыгавшую детвору, лениво чмокнул коню. Телега, дернувшись, выкатила за ворота. Ехали неширокой улицей с колеями, туго набитыми пылью, трясясь и подпрыгивая. Было тихо и пасмурно. Сплошная белая пелена, надвинувшаяся с востока, сомкнулась на противоположной стороне горизонта. Островки голубого неба проглядывали кое-где. За последней подворотней тявкнула последняя собачонка, и кладбище на бугре, в густой поросли крестов и сирени, открылось взорам. Гроб внесли по кладке через ров и поставили возле ямы, неглубокой и песчаной. Громко вскрикнула иволга на березе, единственном большом дереве, и замолкла, испугавшись нестройных звуков оркестра. Стали подходить прощаться к телу.

Маркел Иванович Овечкин стоял среди провожающих, в черной сатиновой рубахе и новых сандалиях, рассеянно наблюдал за происходящим, как давным-давно известным ему, виданным-перевиданным. Смотрел он, как подходили и по очереди прикладывались к лицу покойного, как оттащили слабо упиравшуюся Лукиничну. Вот откуда-то из-за крестов появился и встал у могилы кузнец Силин, по деревенской кличке Обух, который еще с весны должен был Маркелу пять рублей и ни гугу с тех пор, сукин сын… Он, наверное, только из кузницы, в прожженном фартуке и галошах на босу ногу… Скользил взглядом далее Маркел Иваныч и ничего не мог обнаружить любопытного. И мысли-то лезли, словно на грех, неподобающие моменту: как председатель впряг необъезженного жеребчика Гнедка в бричку и как тот понес Ивана Тимофеевича по полю, на смех бабам. Так ему и надо! Пусть с ним, Маркелом, советуется…

Вздохнув, Овечкин стал припоминать Игната, но и здесь ничего подходящего на ум не шло. Мысли терялись и путались. Всплыло почему-то, как ходили они парнями на гулянки в соседнюю деревню. Звенели колокольцы на гармошках, орали срамные песни… То-то дурачье были. Эх, молодость, молодость!

Игнат, веселый и краснорожий, отделает, бывало, любой мотив с коленцами и вприсядку, уведет за собой целый табун девок в рощу. Завидовал ему тогда по этой части Овечкин. А однажды крепко досталось Маркелу Ивановичу из-за девок. Чуть не отшиб печенку ему Игнат. Долго потом бродил Маркел по деревне со свинцовой битой в руке, выискивая обидчика.

Вот Игнат возвращается с заработков из города. Рубаха на нем нестираная, разорвана до пупа, пара худых сапог болтается через плечо. Уходил — хвастал на всю деревню, я-де часы золотые куплю с цепкой, рубашки с манжетами, запонки… А с чем ушел, с тем и вернулся. Вот тебе и манжет…

Вспомнились и послевоенные годы. В деревне уцелело несколько домов. Игнату работы невпроворот… Досталось тогда хорошо и ему, Маркелу. Не успел вернуться после госпиталя в деревню, а там, известно, опять перешли на гужевой транспорт. Не дали и отдышаться. Давай, Маркел Иваныч, выручай! Как не выручишь. Известно. И пошло, с утра до ночи. Редкое время выберешь зайти покурить с Игнатом. Сидит, бывало, на бревне, тешет с утра до вечера. Помогала ему мужеподобная девка Татьяна, глухонемая от рождения. Бревна таскала похлеще любого парня. Надрывался Игнат от смеха, глядя на нее. А той все нипочем, кажет зубы да перемигивается с Игнатом. Лукинична не раз ловила их вместе. То-то было разговоров по деревне…

Плюнул Овечкин с расстройства, от несуразности своих мыслей, и хотел было идти прочь, как вдруг вспомнил, словно молнией обожгло, что хоронят не кого-нибудь, а Игната, того самого Игната, и теперь некуда зайти ему просто так, посидеть, поговорить… Необычность обычного пронзила его, заставив испуганно шагнуть к яме, где молоденькая березка на краю с облезлым, зеленоватым стволом забилась, зашелестела листьями, вытянувшись на сторону. И чего ей вздумалось?

Силин, неосторожно приблизившись, ссыпал в яму, вместе с песком, галошу. Ее достали сконфуженному Силину, и первые комья земли полетели вниз. Наконец все было кончено. Невысокий, утрамбованный холмик выглядел нелепо. Овечкин помрачневшими глазами окинул толпу. Ему захотелось закричать, и он инстинктивно прикрыл рукой рот, захотелось поговорить с кем-то про жизнь, хоть перед кем-то излить свою печаль… «Игнат Павлыч… Эх! И что же ты, Игнат Павлыч!..» Взгляд его упал на Силина. Тот стоял возле могилы, глубокомысленно ковырял в носу. Овечкин подошел к Силину, и они, не сговариваясь, пошли куда-то через кладбище. По сжатому, в стерне, полю вышли на круглую полянку в овсах, где кучка осинок столпилась среди равнины.