Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не теперь еще, старый. Не переживай. Но поторопись. Скоро день рождения, круглая, брат, дата. Хочу отметить.

— Все ж подумай. Не жалко ли?

— Жалко, старый! Что копил я в жизни не то, что надо было. Не добро на люди нес, а греб под себя, в свою скорлупку… больше и в основном. В основном да… Не тебе меня жалеть, старый. Прожил я в свое удовольствие и работал хоть как вол, но тоже в свое удовольствие. Увлеченным меня называли, и еще чудаком… Образцово выполнял свои обязанности, образцово засевал свою ниву. Как вспомню, что другой доцент придет на мое место и станет, как я же, образцово читать лекции… Как я же, месяцами, нет, годами, станет корпеть в хранилищах, разыскивать дату написания некой рукописи… Как я же, подробно начнет излагать свою версию — был ли Мстислав Удалой в городе Радонеже в таком-то году или нет? Брр!.. Мороз по коже…

Увлеченный специалист ржавчине подобен, но пострашнее, он… души разъедает…

Ни зла, ни добра никому не причинил за всю жизнь. В результате — геморрой, рак, одиночество и полное забвение…

— Наговариваешь на себя, гляжу. Ты не простой человек, Гавриил, а плетешь. Учил молодежь чему? Делу ведь, делу, и добром помянут, не горюй. Добро, оно всегда добро родит…

— Казуистика это называется, старый… Каждый живущий считает, что он добро приносит. Подлец и тот делает подлости из лучших побуждений.

Ты вот тоже говоришь: пользую, мол, народ, добро творю… А по нынешним меркам разобраться… что колдун, что мошенник, одно и то ж…

Нечто подобное и у меня произошло…

С чего начинать было молодому деревенскому дураку? Как прожить не хуже людей? Ни ума, ни таланта бог не отпустил сполна, а выделиться чем-то, заявить себя личностью хотелось… И очень даже, Силыч.

Ну, сметка, конечно, была у меня крестьянская, цепкая…

Прикинулся я чудаком, Силантий. Потому что карьерист, он на виду всегда, его и бьют за это. А увлеченный — это другая сторона медали, вроде на глаза не лезет, знай скрипит себе пером, делом занят. Такие всегда в моде. «Чудаки украшают мир» — красивые, гордые слова, но… отчего же ими становятся — вот вопрос…

Принялся я увлекаться рукописями, на этом и расчет свой строил, и главный козырь. Открытий тут особых не сделаешь, но и промашек тоже, а реноме определенное составишь. Чем незаметнее будешь, тем быстрее заметят… И заметили. Горит, мол, при своем деле молодой специалист. Не за девками шмыгает, а из хранилищ не вылазит. Раз горит, значит, что-то из себя представляет, — может, серьезный ученый в нем пробудится?.. Авансы посыпались в мой адрес, в ученую степень возвели, вот-вот, мол, отдача будет. Без всякого дутого карьеризма карьеру сделал… Все ждали от меня что-то, ждали да и плюнули. Одним кандидатом больше, одним меньше, какая разница?

Так около науки и пасся… А мне бы попросту, Силыч… землю пахать… Это мое призвание… призвание, да…

Даже сам увлекся потом всерьез, начал считать себя ученым. Незаметно втянуло меня в орбиту, гонор свой появился, перепалки различные начал затевать, дискуссии, вроде как свою позицию отстаивал…

Ученость же моя в том заключалась, что комментарии всякого рода писал на тему, компиляциями занимался, обширные каталоги составлял. Побивал всех количеством написанного, этим и держался… Увлечения у меня были самые неприхотливые: поесть любил, грешный… Гурманство, правда, всяческое обожал, но в меру, любил женщин, да некогда было ими особенно заниматься…

И все мечтал об одном, сделаю себе вот-вот прочное имя, известность в кругах приобрету, почтенно затем отойду от дел, и кончится этот мой околонаучный кошмар, когда-либо да кончится… Залезу поглубже в свою норку, обставлюсь со всеми возможными благами, поживу хоть остаток дней в свое удовольствие… Как на тебе — рраз! И под корень. Много человеку дано, да мало отпущено. До обидного мало, Силыч… Впрочем, все равно… Прощай! Нет… покамест. Зайду еще. Да не дрогнет у тебя рука, брат…

Вскоре потянулись к югу перелетные птичьи станицы. Незаметно как-то исчезли ласточки и стрижи, за ними певчие птицы. По ночам раздавались шорохи и треск крыл, это последние пернатые мелкими стайками покидали насиженные места, ложились на свой курс.

Дошла очередь журавлям и крупной болотной птице…

Одни грачи, носатые и разжиревшие, спокойно еще бродили по пашне, азартно ковыряли землю. Впереди ждало их палящее солнце Алжира и призывное, сонное колыхание финиковых пальм, и все-таки что-то незримое словно бы связывало их со своей серенькой родиной…

— Гуси, гуси летят, — раздалось однажды по улице. Мальчишки бежали из школы, размахивая портфелями, разгоряченно показывали на небо.

Вскинул голову и Гавриил Романыч, ожидавший на остановке рейсовый автобус. Высоко над землей, вытянувшись в длинную цепочку, летела стая.

Тяжело, даже лениво махая крыльями, она взбиралась по какому-то только ей лишь известному азимуту, все выше и выше, к солнцу…

Мелкая слезинка выкатилась у него, растаяла на щеке. Нахлобучив берет, он опустился на скамейку, закрыл глаза…

Девчата приехали с опозданием, к вечеру. Переночевав у Гавриила Романовича, наутро побежали хлопотать: вешать объявления, созывать старух, репетировать.

И хотя был разгар уборочной, в назначенное время в деревенский замызганный клуб народу натолкалось до отказа.

В первом отделении выступали девчата-студентки, Танины однокурсницы. Пели современные песни, танцевали, кто во что горазд… После них на сцену взобрался Гавриил Романыч, поклонившись, взмахнул палочкой…

Семеро девчат и один юноша дружно грянули что-то непонятное, но настолько слаженно и чисто, что в зале сразу же перестали шушукаться и хихикать.

А когда хор исполнил «На реках вавилонских», Елизавета Семеновна не выдержала, попеняла мысленно на Гавриилу Романыча: «Вот, видать, бог дал понятие и норов, а судьбы не приложил. Был бы толк, так заставил перед собой шапки ломать. Чтоб знали, кто таков перед ними… А так и останется шалопутом».

А после новые события закружили ей голову. Прислал письмо Сережа, сообщил, что забирают в армию и что хотелось бы ему перед отправкой расписаться с Таней.