В это время ко мне торопливо подошла Вера.
— Степа, ты можешь помочь? Им все хуже, — слезливо проговорила она, заламывая руки.
— Пока не знаю, — честно признался я, не сводя пристального взгляда с Павла, который подозрительно затих.
Вера схватила пачку с содой, высыпала прямо в ведро с колодезной водой, которую принесли парни, размешала поварешкой и, зачерпнув воду кружкой, поспешила к одному из мужчин.
Время тянулось медленно. Я уже стал сомневаться в силе руны и судорожно начал придумывать альтернативный вариант, но тут Павел еще сильнее сжался, издал протяжный крик боли, и его вырвало. Вера тут же подбежала к нему и подала воду, а я переключил зрение и с облегчением заметил, что зеленой жижи больше нет. Руна полностью ее вытянула и с помощью рвоты избавила тело от яда.
Я поспешил к остальным. Как оказалось, кроме тех пятерых, что лежали на земле и из последних сил цеплялись за жизнь, еще семь гостей успели пригубить ядовитый напиток. Последствия для них оказались легче: лишь резкая боль в животе и легкое головокружение, но и им я помог, потратив остатки магической энергии.
Когда встревоженный и задыхающийся от быстрого бега Анатолий Ренатович вернулся с чемоданом, все уже пришли в себя и убирали последствия отравления.
— Что это было? Неужто из-за вина? — он быстро подошел к пузатой бутылке, взял ее со стола и осторожно понюхал. — Пахнет… Хм… Неужели? — он озадаченно уставился на меня.
— Что такое? — насторожился я, подошел к нему и забрал бутылку.
Запах сладкий, слегка с горчинкой, но ничего опасного не почувствовал.
— Там цидол, — еле слышно ответил лекарь, забрал бутылку, закупорил пробковой крышкой и засунул в чемодан.
— Что это такое? — я в первый раз слышал об этом яде.
В моем мире его точно не было.
— Очень опасный яд с запахом миндаля. Он не мог сам образоваться в вине. Его кто-то подсыпал… чтобы убить меня, — еле слышно сказал он и приложил палец к губам. — Никому ни слова. Тем более Вере.
— Получается, что кто-то хотел отравить вас? — шепотом спросил я, наблюдая за тем, как Анфиса прижимается к груди мужа и тихонько плачет, а Вера и остальные женщины убирают со стола. Праздник закончился, не успев начаться.
— И я даже знаю кто, — лекарь многозначительно посмотрел на меня. — Но об этом потом. Не здесь.
Анатолий Ренатович принялся извиняться перед всеми за испорченный праздник, ведь это он принес вино, но на него никто не держал обиды. Все знали лекаря и никому даже в голову не могло прийти, что он целенаправленно принес отравленное вино.
— Больше не верим немцам. У них хреновое вино, — усмехнулся один из отравившихся мужчин.
Послышались редкие смешки. Когда с уборкой было закончено и лекарь каждому дал рекомендации по питанию после отравления, люди начали расходиться. Ко мне подошли Анфиса с Павлом и малышом, чтобы еще раз поблагодарить. Женщина показала мне спящего Степку, который улыбался во сне.
Чуть позже, когда мы добрались до дома и, переодевшись, сели за стол с чашками горячего чая, Вера задумчиво проговорила:
— Даже не думала, что вино может так сильно испортиться. Кто тебе его подарил?
— Уже не помню, Верочка, — пожал он плечами. — Не бери в голову. Скорее всего, пробка пропускала воздух или при производстве была нарушена технология. Главное, что все закончилось хорошо.
— Это все Степа. Его знаки нам помогли, — Вера положила свою пухлую руку на мою и тепло посмотрела мне в глаза. — Спасибо.
— Ты права. Без Степы туго бы пришлось, — лекарь улыбнулся мне. — Не устаю благодарить судьбу за то, что она свела нас вместе.
— Согласен. Я тоже ей благодарен за это, — кивнул я. — Вы стали для меня близкими людьми.
Вера так расчувствовалась, что даже пустила слезу. Мне же не терпелось обсудить с лекарем случившееся, но я понимал, что при Вере мы должны молчать. Только когда чай был допит, женщина убрала со стола, пожелала нам доброй ночи и поднялась к себе.
— Вино не испортилось, а было отравлено, — вполголоса сказал лекарь.
Он посуровел, и в его глазах плескалась злость. Я в первый раз видел его таким.
— У вас есть предположения, кто мог его вам подарить?
— Я вспомнил, кто привез мне это вино, — кивнул он, невидящим взглядом уставившись перед собой. — Вот она — благодарность. Но за что? Что такого я ему сделал?