Божественной тропой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– «Свободный ветер», – верно истолковал прозвище Риндо. – Спасибо, Мэй. Боюсь, мне пора покидать тебя, маленькая плясунья.

От звука последних его слов всем моим существом овладела невыразимая печаль. Но я не имела никакого права показывать, сколь глубоко ранит меня это обстоятельство. Первое и самое главное правило гостеприимного хозяина гласило: встречай и провожай дорогого человека с улыбкой на душе и сердце, и тогда он обязательно к тебе вернется. И я последовала этому правилу. Улыбке моей могли бы позавидовать все.

– Мэй? – ладонь Риндо оказалась на моей щеке, заставив померкнуть улыбку. Сам он смотрел на меня с невыразимой печалью в глазах.

– Да, господин Риндо? – с готовностью ответила я, думая, что ему в последний миг потребовалась услуга.

– Пообещай мне одну вещь, Мэй…

– Какую? – не подумав, быстро спросила я.

– Никогда не влюбляйся в меня, Мэй.

– Обещаю…

Улыбнувшись на прощание, Риндо покинул меня. Из дома он выходил, не оборачиваясь, под покровом глубокой ночи, а потому не знал, что я притаилась на крыльце и провожала его взглядом. Не догадывался он и о том, что я солгала первый раз в жизни.

ГЛАВА 2. ДЕВОЧКА СТАНОВИТСЯ БОГИНЕЙ

Свой первый настоящий подарок я получила вместе с мамой Кюрюко спустя пять лет. К тому времени наши дела пошли в гору, и наконец–то жители Драгоценного города – ближайшего к нашей гостинице крупного поселения – стали останавливаться в «Ветре в поле». Слишком долго находились мы среди них, чтобы продолжать игнорировать чужаков. Даже люди из деревни начали принимать нас гораздо приветливее: не было больше косых взглядов в спину, когда мы с папой Бундо ходили на ярмарку, не было осторожных разговоров с торговцами, будто те опасались, что мы принесем с собой беду. Так уж повелось в Рассветном Крае: к нововведениям относились с чрезвычайной осторожностью. Многолетний уклад и общественные устои – вот то, на чем зиждились мир и покой. Для меня, однако, это время стало началом затворнического периода.

Я знала, кто я такая и почему должна вести себя примерно. Человеку, наполненному энергией и демонов, и богов, следовало однажды выбрать свой путь, иначе он рисковал погибнуть во цвете лет, не сумев справиться с величием подаренной ему силы. Папа с мамой никогда не скрывали от меня, как именно я появилась у них, как не скрывали и того, что всю жизнь находиться на распутье я все равно не смогу. Однажды придет день, и в двери «Ветра в поле» зайдет тот, кто скажет: «Девочка, я пришел за тобой», – и я безропотно должна буду подчиниться его воле. Если к нам придет бог с добрыми помыслами, то после проведенной с ним ночи и я обернусь богиней. Но если заявится демон… мне не стоило объяснять, почему мама с папой были категорически против такого варианта развития событий: в их сердцах и мыслях все еще господствовали воспоминания более чем десятилетней давности. Воспоминания из того дня, когда я второй раз появилась на свет…

Вот почему папа все реже брал меня с собой на прогулки: деревенские мальчишки начали приглядываться ко мне, а те, кто постарше, или уже ставшие совершеннолетними, и вовсе оценивающе рассматривать. Мне, глупой девчонке, это внимание льстило – слишком мало посетителей с детьми останавливалось пока в «Ветре», а общения со сверстниками хотелось безумно – а вот папа каждый раз хмурился, глядя на то, как пытаются привлечь мое внимание подростки противоположного пола. Все было просто: человеческая природа. У таких полукровок, как я, первый мужчина не мог быть обычным человеком. Я ничего не могла с этим поделать: сейчас, пока моя сила заключена в смертном теле, я была лишена права голоса. А папа и мама очень хотели, чтобы оно у меня появилось.

Я злилась. Эта черта характера начала проявляться, когда из девочки я стала превращаться в девушку. И когда, соответственно, усилился родительский контроль. Нет, против слова взрослых я не смела пойти, все же растили меня в атмосфере любви и счастья, и отца с матерью я бесконечно уважала, но некоторые ограничения порой вызывали на глазах горькие слезы. И я закрывалась в своей комнате, и тогда моя печаль была видна только Касу: в такие моменты он с сочувствием смотрел своими большими серыми глазами и вздыхал, когда у меня случались особенно жалостливые всхлипы. Как же я любила маленького коттая: с годами он не менял своего воплощения, оставаясь все тем же небольшим снежно–белым комочком шерсти, беззаветно преданным своей молодой хозяйке. Я бережно обнимала маленькое чудо, пусть и было оно порождением злого мира духов, и всегда чувствовала себя лучше, стоило ему лизнуть меня в мокрую от слез щеку. Постепенно под влиянием Касу я всегда приходила к одному и тому же выводу: все, что ни делает отец, он делает в моих интересах. А значит, я должна тренировать свое смирение, поскольку с возрастом перестаю быть той восторженной девочкой, которая во все глаза смотрела на него.

Иногда мне казалось, что сам Риндо разговаривает со мной через Касу. Наверное, действительно лишь казалось, поскольку мужчина с тех пор, как подарил коттая, у нас больше не появлялся. Я видела, как порой с грустью смотрит на дорогу, ведущую к «Ветру в поле», отец, и знала: он ждет именно Риндо и в глубине души тоскует по лучшему другу. Мама Кюрюко лишь тяжело вздыхала, когда отец уходил в себя, но ничего не говорила. Она, в отличие от меня, постигла главную женскую истину – слушаться своего мужа – в совершенстве.

Я тоже грустила по мужчине с длинными белыми волосами. Сейчас, когда выросла, я стала воспринимать нашу первую – и, к сожалению, последнюю – встречу с Риндо совершенно по–другому. Тогда я во все глаза наблюдала его магию – сейчас думала о том, как бы еще раз почувствовать его прикосновение, тогда радовалась подарку в виде лисенка – сейчас…сейчас ловила себя на мысли, каково было бы оказаться рядом с моим знакомым незнакомцем. И пусть я пыталась, как могла, гнать от себя романтический образ мужчины, день ото дня желание вновь увидеть его лишь крепло во мне. Быть может, в какой–то степени именно воспоминания о белоснежном друге отца охраняли меня от чужих посягательств: как бы ни хотела я общаться с мальчиками, близкими по возрасту, в любом из них я пыталась разглядеть именно Риндо – и, конечно, не находила. Но это продолжалось до того момента, пока в деревне рядом с нами не появился новый сапожник.

О том, что приехал мастер по ремонту обуви, папа сообщил во время одного из возвращений домой. У меня как раз прохудилась одна пара сандалий, и ее необходимо было починить. Раньше мы как–то справлялись своими силами, теперь же появилась возможность заплатить за то, чтобы обувь привели в порядок еще и качественно. С этими мыслями мы с папой и отправились в деревню.

Мастер не произвел на меня никакого впечатления. Я просто с дежурной улыбкой передала ему требующую починки пару и вслед за папой отправилась к выходу из небольшого домика, отданного под мастерскую, как вдруг в дверях показалась белокурая голова, один вид которой заставил мое сердце пропустить удар и застыть на месте, как вкопанной. Конечно, это не был Риндо. Вошедшим к сапожнику оказался его сын, который, судя по внешнему виду, был на несколько лет старше меня. Приглядевшись к нему, я поняла, что ничего общего с терзающим мысли мужчиной он не имеет. Однако моя первая реакция не укрылась от юноши, и он ответил на нее заинтересованной улыбкой. Мы не проронили ни слова в тот раз, но отец строго отчитал меня по возвращении домой, обвинив в легкомысленности и желании стать доступной. Ох, и как же я рыдала тогда у себя, прижимая к груди Касу, и даже появившийся в моей комнате Кокки, священный доррон нашей гостиницы, не смог меня успокоить. Но итогом той, самой первой серьезной стычки с отцом, стало только то, что мальчика, сына сапожника, я запомнила до мельчайших подробностей: и то, что доходила я ему едва ли до плеча, и его интересные карие глаза, выделявшиеся на бледном лице, и добрая улыбка, в которой в ту пору я не заметила примеси самодовольства. Но с папой я не разговаривала неделю – ровно столько длился его урок послушания, во время которого все время, что не было посвящено обучению и приемам пищи, я была вынуждена провести у себя. По окончании же этого срока он и принес в дом мой первый подарок.

Я не решалась открыть маленький сверток, который протянул мне отец, возвратившись из Драгоценного города. Блуждающая по его лицу рассеянная улыбка нехорошо кольнула сердце, хоть он и старался держать себя в руках. А потому, чтобы не подливать масла в разгорающийся огонь собственного любопытства, я сделала вид, что хочу вначале насладиться реакцией старшей женщины в доме на подношение папы. Им оказалась юката, взяв в руки которую, мама залилась горючими слезами, упав в ноги папы Бундо. Я понимала ее: такая одежда была для нас на вес золота. В самом начале пути мы не смели и думать о том, чтобы иметь в запасе несколько комплектов платьев или домашних халатов, и до сих пор мама трепетно относилась ко всему, что лежало близко к ее коже. Я улыбнулась, глядя, с какой неловкостью папа поднимает с колен растроганную женщину, и в который раз порадовалась тому, насколько дружную они с мамой образовали семью.

Что–то царапнуло меня по плечу. Поежившись, я поняла, что это появился Касу и запустил в меня свои небольшие коготки, требуя внимания. Взглянув на лисенка, я узнала, что именно привлекло его внимание: мой сверток все еще лежал в ладонях нетронутым. Кажется, коттай во что бы то ни стало хотел увидеть содержимое. Погрозив ему пальцем, чтобы больше не оставлял на мне увечий, я со спокойной душой принялась открывать свой подарок. И застыла, рассматривая утонченную заколку в виде цветка на тонкой серебристой спице, предназначенную для прически с узлом из волос. От основания цветка вниз спускались три изящные нитки с прозрачными камнями, и я отчего–то не сомневалась в том: они настоящие.

– Это…от нас с Риндо, – наконец проговорил отец, довольный моей реакцией и, тем не менее, продолжающий улыбаться с толикой грусти. – Я внезапно пересекся с ним в Драгоценном городе, и он просил передать привет малышке Мэй.

– Что же ты не пригласил его в гости, отец? – я не знала, смеяться или плакать: ведь тревожащий мысли мужчина, выходит, тоже не забывал обо мне все это время! Но и с отцом он не пришел…а значит, произошло что–то из ряда вон выходящее. Или…или это и была причина папиной грусти?

– Риндо…боюсь, мы теперь нескоро увидим его, милая, – заметно грустнея и склоняя голову набок, проговорил отец.

– Что–то случилось? – с тревогой спросила мама, и папа незаметно кивнул ей, не решаясь распространяться при свидетелях.

Мать жестом отослала меня на второй этаж, не проверяя, тем не менее, выполнение своей просьбы, и это позволило укрыться на той части лестницы, откуда тихий разговор родителей можно было подслушать.

– Что? – было единственным произнесенным ею словом.

– Алый демон, – то ли прошептал, то ли простонал папа, и я увидела, как мать в ужасе прикрывает рукой рот, а глаза ее, и без того большие, расширяются еще сильнее. – Его взял в услужение Алый демон…

Плечи отца после этих слов горестно поникли, и мать не стала усложнять момент словами: просто подошла ближе и со спины обняла папу Бундо, уткнувшись носом в его предплечье.

– Отдохни с долгой дороги, – наконец вымолвила она, будто и не было страшных, но совершенно непонятных мне слов об Алом демоне и службе на него. – Выйди на крыльцо и подыши свежим воздухом. Пусть аотама и не цветет уже, ее дух очистит твой собственный. Я принесу успокаивающего чая, дождись меня.

Отец молча кивнул и последовал маминому совету. Она же, бережно сложив юкату, отправилась сначала на второй этаж, чтобы устроить ее в их с папой комнате, и я постаралась благополучно оказаться у себя до того момента, как мама обнаружит мое присутствие на лестнице. Однако, аккуратно прикрывая дверь, я услышала ее тихий зов: