— Судя по запаху, жареная картошка?
— А вот и нет! Ещё одна попытка, — игриво хмыкнула Марина.
— Печёная картошка?
— Соколов! — укоризненно покачала головой блондинка. — Ну ты же будущий гроза сыска. Ну напрягись хоть немного! Подсказка — это не картошка, — заметив мой приоткрытый рот и мою готовность выдать очередную догадку, перебила она меня, и я задумчиво замер, так и не озвучив картошку в мундире.
— Окрошка? — ткнул я пальцем в небо.
— Хреношка! — радостно срифмовала Марина.
Я усмехнулся и покачал головой, поймав себя на том, что всё ещё не могу воспринимать её как свою мать. Мать я никогда не видел такой молодой, такой весёлой, задорной и острой на язык. Эта девушка говорила как мать, двигалась, некоторые ужимки были похожи, иногда она шутила так же, даже смотрела временами почти тем самым взглядом, от которого в детстве хотелось признаться во всём, включая то, чего не делал…
Но я бы всё равно ни за что не сказал, что это она. Как будто это была её более молодая, более весёлая, более беззаботная, более раскованная и ещё не побитая жизнью версия. Младшая сестра, например…
Неужели гибель отца так сильно её изменила? Хотя, оно и понятно. Не успела выйти замуж за любимого человека, не успела с ним толком пожить, родила ему сына и… Дальше продолжать не нужно — и так всё понятно…
А вот что делать с брачной ночью, которую, судя по всему, собиралась сегодня устроить мне Марина, я пока даже думать боялся. Одно было ясно точно — нужно что-то делать, иначе она силком затащит меня в постель, припрёт к стенке и силой заставит исполнить супружеский долг.
И самое страшное, что тело Андрея Соколова, в отличие от меня, никаких морально-этических возражений по этому поводу, кажется, не имело, судя по вполне понятной реакции этого самого тела на ходящую по дому в откровенных платьях девушку…
Может, поговорить с ней начистоту и сказать всё как есть? Хотя…
Я на секунду представил себе этот наш честный разговор…
«Марин, можно тебя на серьёзный разговор?»
«Да, конечно, дорогой».
«Я твой сын».
«Угу. А я твоя дочь. Ты не перегрелся на майском солнышке, Соколов? Так надо было фуражку надевать».
«Я серьёзно, Марин…»
«Я тоже», — говорит она, прикладывает ладонь мне ко лбу и хмурится. — «Вроде не горячий».
«Марин, послушай…»
«Да я слушаю, слушаю…»
«Я очнулся на свадьбе, в теле отца. А потом…»
«Так, Соколов! Если это шутка, то не смешная. Если ты так пытаешься сказать мне, что не хочешь со мной спать и разлюбил, то лучше прямо скажи, не юли. Не будь размазнёй!»
«Марин… Послушай…»
«Нет, это ты послушай, Соколов!»
Дерьмо! Шансов, что она поверит в эту чушь, практически ноль. В какой-то степени это даже забавно — если я скажу, что меня похитили инопланетяне или что я умею заряжать воду и намагничивать предметы, даже в это она поверит охотнее. Но не в правду.
Она не прозреет, не ахнет, не бросится записывать мои пророчества в тетрадку и не скажет:
«Ах вот оно что, сынок, тогда, конечно, спи спокойно на коврике».
В лучшем случае — она испугается и решит, что у меня после свадьбы разыгралась белая горячка или острый психоз, в худшем — побежит к врачам, соседям, начальству и всем сразу, чтобы «Андрюшу спасли, он бредит».
А если он, вернее я, буду настаивать, меня вообще могут упечь в психушку, а на карьере отца в милиции можно будет поставить жирный крест. Хотя, если совсем честно, может, это и не самый плохой вариант — тогда моего папашку хотя бы точно не убьют. Ладно, оставим это как запасной план.