Нехороший дом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И только серая девушка, утром и вечером, серая девушка оглядывалась и падала, хоть гляди, хоть жмурься. Но Мия знала, каждый день она будет видеть одно и то же: она падает, падает, не дождавшись чего ждала.

Серая девушка теперь появлялась не только на краю платформы. Она встречала Мию у эскалатора, а Мия закрывала лицо руками и шагала сквозь нее. Или вечером, когда Мия долго кружила по району, не решаясь подойти к станции, пока не видела, что скоро стеклянные двери потухнут и закроются до утра, – тогда, в безлюдии, серая девушка стояла посреди платформы, стояла спиной. Но стоило Мии спуститься с эскалатора, она трогалась с места и летела стремительно прочь, врезаясь, сливаясь с красно-золотым панно.

Наступил август. Мия почти свыклась. И с городом, который изменил своему нутру. И с призраком, который провожал ее на работу и встречал после нее. А потом рабочий день заканчивался, в полубреду Мия закрывала смену, оставляла свой маленький, но хорошо кондиционируемый кофейный уголок и выходила в лето. Она перестала бороться. Шла напрямик к метро. Ближе к девяти город уже терял краски, но все еще ощущался горячим и влажным и горел капелькой пота между лопаток. Мия вплеталась в толпу, текла, текла вместе с ней и просыпалась только на ступенях этого желтого храма, увенчанного пятиконечной красной звездой. Мия вздыхала, будто пыталась втянуть в легкие весь живой июльский вечер, вздыхала и толкала стеклянную дверь.

Он был всегда одинаковым, этот подземный мавзолей. Зимой и летом, ровным холодом обдавал лицо, губы от его дыхания становились сухими и хотелось пить, а в глазах, уставших за длинный рабочий день, появлялся песок. Всегда блестел торжественный безмолвный хрусталь на люстрах в вестибюле, и тихий свет исходил от стройных рядов его ледяных колонн.

Но сегодня что-то было не так. Мия почувствовала какую-то странную дрожь еще на улице, на ступенях, она вошла, и дрожь стала сильнее, и язык прилип к небу, и невозможно было сглотнуть. Мокрое пятно между лопатками холодило кожу, Мия втянула шею, будто пытаясь спрятаться вглубь себя, меньше чувствовать, как станция дышит, впуская и выпуская людей.

Что-то изменилось. И «чем-то» была музыка. По-французски грустная, плачущая, музыка шла из сердца станции и заполняла холл целиком. Мия знала эту мелодию, да и все знали, слышали искаженную плохими динамиками, слышали из карманов – многие ставили ее на входящие вызовы, ее любили уличные музыканты. Под нее хаотичная площадь Восстания обретала смысл, согревались ноги, промокшие из-за вечернего дождя, а в отражениях луж, витрин, окон машин появлялся таинственный блеск. Мии захотелось, чтобы люди вдруг замерли, а потом, как в печальном бродвейском мюзикле, развернулись друг к другу, кто-то тихонько сказал: «раз-два-три» – и сто пар незнакомцев сплелись в спонтанный вальс.

Толпа разделилась надвое, а Мия пошла прямо, ближе, ближе к источнику музыки. Из-за огромного инструмента виднелся высокий хвост с резинкой-бантиком. Женщина-девочка с блаженным лицом. Тонкие пальчики бегали по клавишам. «Хотите оставить донейшн?» – подлетел к ней кто-то сзади. Мия только открыла рот, только потянулась к сумке, как музыка оборвалась. Мия обернулась. Кровь. Черная капля упала на белый мраморный пол. Блямс. И еще одна капля упала на белые клавиши аккордеона. Мия заморгала: это сон, просто сон, снова ей чудится странное.

«Эй, что с тобой? – тот же голос, что спрашивал про донейшн. – Погодите, отойдите, эй, Даша?» Другая девушка, тоже с хвостиком на макушке, затрясла тонкие Дашины руки, высвободила из них инструмент, он стукнулся о белый мрамор с почти животным рыком. Будто недовольный пес, охраняющий хозяйку.

«Ерунда какая. Кровь из носа? Не ела, что ли, сегодня?» Даша замотала головой, подруга зажала ей нос какой-то тряпочкой. «Ты что, это же для инструмента. – Даша запрокинула голову. Добавила, понизив голос: – Нормально я уже. Не парься». Мия поняла: надо отойти. Развернулась к своей стороне платформы. Быстро зашагала прочь. Жаль музыкантку. Жаль, что не доиграла песню. Вздрогнула, спину жег чей-то взгляд. Но девушки не смотрели на нее. Даша поправляла на фронталку волосы. Другая – вытирала кровь с клавиш. Никто на Мию не смотрел.

Она смотрела на красную линию на белой стене. И считала дни. Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят. Шестьдесят шестой день с момента трагедии. И, кажется, сегодня утром она не видела серой девушки, падающей на рельсы.

Мия шагнула в вагон. Это был поезд старого типа. Такой же, как те, что были в ее детстве. Желтые стены. Липкий дерматин за спиной. Пахнет каким-то стухшим клеем и землей. В мутном, тошнотворном дребезжании вагона Мию клонило в сон. С одной стороны был прохладный металлический поручень, к которому так сладко прижаться лбом, с другой… мамина шуба? Мама? Мамы нет три, четыре, пять лет… Но Мия помнит. Помнит зиму перед тем, как они надолго уедут на север. Помнит зиму, когда они с мамой возвращались из музыкалки домой на метро. Мия помнит. Это было замечательно – прижиматься к ее медвежье-меховому боку. Вот бы мама была такой всегда, теплой и огромной, в полкомнаты, с тяжелыми лапами в варежках, которые ее – Мию – ласково держат за руку, а их, чужих, могут и пришибить.

Вагон шатало, и Миина голова тихонько стукалась о поручень, три, четыре, пять. Мамы уже нет, но Мия снова сидела с ней в душном вагоне.

А тот, в черном, все смотрел. И как назло, люди заплывали в вагон и выплескивались на станциях, но никто не становился между ними в проходе. Заболела голова. Наверное, потому что от раздвижных дверей сквозило подземным холодом или потому что размотался белый ангоровый шарфик.

Он все смотрел. Мия наконец решилась и тоже посмотрела – в животе загудело, заныло, будто кто-то заскоблил когтями внутри кишок. Холод выстрелил в шею. Мия дернулась и схватилась за больное место. «Мия, что ты…» – голос мамы над головой.

«Мия, откуда?» – голос оборвался в многоголосом приливе толпы.

На белый шарфик, на дрожащие мамины руки капала темная венозная кровь. Темный от крови шарфик пах железом. Кровь катилась по маминым пальцам и пропитывала мягкий шубовый мех. А Мия смотрела через проход. Там, откуда он смотрел, его уже не было.

Вагон дернуло, Мия больно стукнулась виском о нагревшийся металл. Мамы рядом не было. В вагоне вообще никого не было. И желтые стены смотрели на нее с презрением, словно стыдили: ты уснула, ты вела себя неподобающе, ты позволила себе вспомнить то, что нужно было забыть. Ее станция – следующая. Мия сжала поручень и каждую секунду до станции считала. Считала, считала, пока не получилось то же гадкое – шестьдесят шесть.

С того дня Мия начала замечать. Вот кому-то стало плохо на эскалаторе. Незнакомые руки подхватили и нежно поволокли к скамейке под панно с революционеркой-матерью. Золотисто-алые буквы, золотисто-алый флаг, под флагом белолицые пионеры, под пионерами резной изгиб скамейки. На скамейке – человек без кровинки в лице. Вокруг суетились, бегали, звонили, а он лежал и смотрел на алое и золотое. И глаза вдруг закатились в блаженстве, а из носа потекла тонкая красная струйка. Кап-кап-кап. Поит мраморный алтарь.

Потом другое. Вроде совершенно незначительное. Вроде паранормально-значимое. Мальчик бежал по залу, бежал, хохоча так, что своды ему отзывались. Мальчик хохотал, а за ним бежали две пары рук, мужские и женские, тянулись и не могли ухватить – хоть за ручку, хоть за рюкзачок, хоть за локон кудрявых волос. Мальчик вскрикнул, высоко, как подстреленный, и упал. Едва не врезался носом прямо в мрамор. Руки подхватили его, голоса заутешали и запричитали одновременно. Разбил обе коленки. Разбил, как обидно, как заслуженно, будет хороший урок – «От бабы с дедой вздумал убегать». Шедший рядом скукожил лицо и всунул наушники. Никому неохота слушать детский плач. Только Мия заметила кровавые пятнышки на белом полу. Кровавые пятнышки на глазах уменьшались. Превратились в кровавые точки. И вот всосались целиком.

Каждый раз Мия оглядывалась. Шарила взглядом по платформе, выискивала в толпе. Где-то здесь должен быть черный. Тот, кто смотрит. И ждет. Тот, кто взглядом пускает кровь.

Утром, когда Мия, сонная, прислонялась спиной к колонне, она больше не видела, как падает, падает, падает серолицая тень. Она вцеплялась глазами в каждого в черном капюшоне.

Дома, в общежиточной норе, Мия ночами искала похожие крипипасты. «Вампиры в подземке». «Энергетический вампир выпил жизнь из моей бабушки». «Не разговаривайте с незнакомцами». Это напомнило ей байки про цыганский гипноз. Ничего путного. Ничего, что могло бы защитить. Ничего, чем она могла бы бороться.

Она уволилась из кофейни и целые дни оставалась дежурить на станции. Брала с собой еду – хотя чаще всего еда оставалась нетронутой, – брала термос чая и крестильный крестик. Мия выучила какой-то заговор от преследования. Написала шаманке в социальной сети. Ждала ответ и каждый день спускалась в метро.

Текли недели, и Мия видела, как цветное разномастье лета сменяется практичными куртками. Черные куртки заполняли метро. Теперь толпа, сонная, злая, была похожа на разлив нефти. Но Мия барахталась в этой толпе. Она сидела на беломраморной скамейке в нише. И чувствовала, как ноги врастают в каменный пол.

Папа звонил две недели назад. Кричал, чтобы бегом бежала на кафедру и писала заявление на академ. Мия сказала, что занята. Папа кричал, что видел ее посты про черного человека. Что, если она продолжит в том же духе, он приедет с санитарами. Мия заблокировала номер и удалила его из друзей.

Черные люди заполняли станцию, но им некогда было «смотреть». Они ехали по своим внутренним рельсам, и взгляды их были обращены внутрь себя. Серым призраком Мия ходила между ними. Они толкались. Она прилипала к колонне и ждала. Наверное, не нужно ждать черного человека.

Хотя тот мог теперь выглядеть как угодно. Мия была уверена. Он мог стать той старушкой с рыжим одуванчиком волос, мог развернуться широкими плечами того кадета или подкрасться к ней нежной поступью той студентки с влюбленным лицом. Ничего не предвещало бы. И только черные глаза бы выдали его, когда он заглянул бы в ее лицо и крикнул: «Бу!»

Мия вздрогнула. Наверное, она отключилась на секунду. И конечно, если он был здесь, она упустила его.

Что-то изменилось. Лучилась красная звезда на макушке здания. У Мии страшно колотилось сердце. А когда эскалатор выплевывал ее на платформу, Мия утыкалась взглядом в панно. Красивая женщина улыбалась, таща одновременно и флаг Советского Союза, и пухлого голого мальчонку. А Мия не могла оторвать взгляд от темных смеющихся глаз и чуяла запах железа и горький привкус во рту.

Октябрь принес облегчение. Мия почти не пугалась, когда видела, как полицейские едут с каким-то дебоширом наверх. Подумаешь, расквасили нос. Ему еще повезло, все стекло по шее, и на футболке расплылось бурое пятно.