Нехороший дом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Маша бы заявила, что она точно приложилась головой сильнее, чем думает. Но Лена слишком устала, а Андрей не пытался ни критиковать, ни нагнетать.

– Приятно, что ты не считаешь меня сумасшедшей.

– Ты говоришь это человеку, у которого сестра не только одевается как смесь Полумны Лавгуд и Ривер Сонг, так еще и не расстается с Таро. Не то чтобы я разделял ее веру в мистическое, но в жизни всегда должно быть место чуду.

– В моем случае – кошмару. Но, возможно, я нашла объяснение, пусть и не самое логичное.

– Да? – Андрей поставил перед ней кружку и сел напротив. – Расскажешь?

– Если меня действительно оберегали, – при последнем слове Лена сделала в воздухе кавычки, – а характер у моей бабушки был своеобразный, смысл появляется. Все неприятности случались, когда, по ее мнению, я совершала что-то опасное. Через пару дней после фокуса с холодильником я читала об отравлениях готовой едой в нашем районе, но тогда не придала значения. Выключение электричества – желание отправлять меня пораньше спать, родители в детстве так же поступали. А Дима… Он мог просто ей не понравиться. Как тот электрик, которого она когда-то избила тростью. Или увидела что-то такое в его будущем, что не пожелала пускать в гости.

– Ну предположим. А твои сны?

– Сны. С ними сложнее всего. Я могла себя накрутить. А подсознание уже выпустило демонов.

Андрей с задумчивым видом запустил пятерню в рыжие волосы и покачал головой:

– То есть ты думаешь, квартира не враг, а друг?

– Я упала со стремянки навзничь и отделалась легким испугом.

– Справедливо.

Лена улыбнулась и опустила глаза в чашку. Кое о чем она умолчала. Видение после падения с лестницы, где девочка сидела на коленях у бабушки… Лена вспомнила. И тот день, и несколько других поездок из детства. Яблочное варенье, чай и сказки о приключениях и опасных металлических подъемах, которые ждут Лену-Звездочку.

Она взглянула на портрет и впервые заметила то, о чем говорила Маша, – конечно, не сущность или какого-то призрака, а серебристое свечение. И девочка улыбалась, может, и загадочно, но тепло. Точно так же, как в детстве. И сейчас Лена не просто стремилась убедить себя и Андрея в том, что квартира заботится о ней, но и почувствовала это. Бабушка не собиралась ее обижать или пугать, а оберегала от глупостей. «Не пей паленое вино, не ешь гадости, не води плохих парней.»

Психолог, наверное, назвал бы это гиперопекой. С другой стороны – семь минут быстрым шагом до метро. Плюс Андрей вызвался помочь выбрать увлажнитель, а бабушка обещала ей «короля кубков».

Надежда Ларионова

Красная линия

Она падает, падает, падает. Каждый день, без конца и без края, ее шея вдруг искривляется, взгляд назад, за толпу, за ее вытаращенное многоглавие, может кто, кто успеет, кто-то вытянет руку и успеет ее схватить? Нет, кто-то кричит, кто-то рвется вперед, но она уже падает, падает спиной на рельсы, падает с фарфоровой маской ужаса на лице.

Мия зажмуривается и все равно видит, как девушка падает, в один оглушительный миг ее тело растворяется под колесами состава, и остается только красная, красная линия.

Бесчисленно и бессмысленно Мия крутила одно и то же – что, если бы она успела? Что, если бы она набрала нечеловеческую скорость и схватила ту серолицую девушку за руку, рванула и выдернула в жизнь?

«Погибшая была в состоянии алкогольного опьянения». Но Мия была уверена: это не так. Если бы Мия догадалась раньше, если бы заметила ее шаткую походку, она, может (но это не точно), сейчас бы спокойно спала.

Если бы Мия, именно Мия не глядела в ее белую шею на эскалаторе – белый пушок и мальчишески подбритый затылок, если бы Мия не врезалась в ее рюкзак, спрыгивая со ступеней – скорее-скорее, нужно влететь в распахнутые двери вагона, эх, не успела, – если бы Мия не стояла так близко, не столкнулась, не выдохнула почти ей в лицо свое «Извините», может, она бы поверила, что виноват алкоголь. Или рюкзак, тяжеленный, спортивный. Говорила ей бабушка, барышням не стоит носить рюкзаки.

Разве Мия могла подумать, что выпитое, если оно вообще было, настолько ударит этой барышне в голову, а рюкзак будет столь непомерен, что шаг или два – или сколько их было? – неосмотрительный шаг станет последним, опрокинет прямо в серую пасть, под вагоны?

Может, Мия могла что-то распознать и повернуть вспять? Может быть, вернулась бы к эскалатору, туда, где людской поток устремляется на поверхность, в город, в солнечный майский день. Перехватила, отвела в сторонку, спросила, нужна ли помощь? Может, эта девушка, если бы Мия вывела ее к солнцу, может, эта девушка бы вдруг опомнилась, и зарумянилась, и посмотрела бы кругом…

Вдох-выдох, вдох-выдох, люди вливались, их заглатывали сначала стеклянные двери, потом автоматические двери вагонов, вагоны уносили людей туда не знаю куда, но им на смену заплывали новые, и так целый день.

Ласковый май сменился подозрительным – «Глядите, и вправду глобальное потепление» – жарким июнем. Серая девушка все оглядывалась, искала, не находила и падала. Падала, падала, падала. Нежным призраком, через которого видны красная линия и белые буквы названия на двух языках.

По утрам, когда Мия шла в конец платформы, чтобы сесть в первый вагон – меньше придется стоять в очереди на эскалатор, – она иногда задерживалась у мозаичного панно, главного украшения станции. На нем разворачивалась эпическая картина. Картина вечно движущейся советской жизни: жнецы сияли улыбками в золотом пшеничном поле, зубастые механизмы завода смирялись перед инженером в синей робе, школьницы в белых фартучках голубками летели к распахнутым дверям школы. А впереди размашисто-огромная, с крепкими мускулами и высокой грудью, на зрителя шагала женщина. Шагала уверенно, простирая одну руку к светлому будущему, а другой удерживая младенца на плече.

«Ерунда какая, разве кто-то носит детей так?» – промелькнуло как-то у Мии. Но она тут же отбросила мысль. С бледно-каменной Мадонной нельзя было спорить. Можно было только сложить перед ней орудия, вознести к небу серп и молот и, как стайка пионеров, застыть навеки у ее ног.

Все вокруг, думала Мия, ничем не лучше тех, вечно движущихся, никого не замечающих, тех счастливых истуканов на картине. За движением жизни не помнящих чужого горя. Мия могла бесконечно любоваться этим панно. И бесконечно хотеть размозжить его на миллион драгоценных осколков.

Прошел месяц, прошло сорок дней. Призракам пора раствориться и оставить в покое живых. Но они остались. Жаркий июнь растворился в июле. Город, распаренный и разморенный, казался Мии чужим.