Как же вкусно пахло берёзовыми вениками! К их аромату примешивались ещё какие-то нотки – наверное, от душистых трав.
Марья Фёдоровна помогла мне раздеться, принимая платье и складывая его на лавку. Я осталась в одной сорочке, босая, и поёжилась от сквозняка.
– Его превосходительство любит принимать первый жар на себя, – пояснила она, показывая на дверь в следующее отделение. – Нравится ему это дело, он даже настоял при строительстве, чтобы баня дюже была похожа на деревенскую. Но сейчас ему не до того, дай Бог к ночи вернуться.
Коварное подсознание попыталось нарисовать картинку в лице Строганова, который от души хлещет себя веником в чём мать родила, и я торопливо прижала ладони к пылающим щекам.
Нечего об этом думать. Это вообще-то неприлично, даже в мыслях.
Я торопливо стянула с себя сорочку, чудом не запутавшись в рукавах. Не ведая, что творится в моей голове, Марья Фёдоровна отворила дверь, и на меня пахнуло густым, влажным жаром.
Парная оказалась небольшой, сложенной из тёсаного камня. В углу высилась раскалённая печь-каменка с закрытой круглой вьюшкой. На полках лежали ещё веники, перевязанные бечёвкой, причём не только берёзовые, но и парочка дубовых. Вдоль стен тянулись деревянные полати, а в соседнем углу стояла деревянная шайка с горячей водой и ковш на длинной ручке.
– Садись, Оленька, – Марья Фёдоровна подтолкнула меня к полатям. – Сейчас парку поддадим.
Я с опаской села на самый краешек, ощущая под собой горячее дерево, и замерла, привыкая к высокой температуре. Экономка зачерпнула ковшом воды, плеснула на камни и вверх взметнулся обжигающий пар.
Жарко-то как!
С непривычки я аж зажмурилась, чувствуя каждой клеточкой тела, как он прогревает лёгкие и раскрывает поры на коже.
– Дыши глубже, – посоветовала Марья Фёдоровна, садясь рядом. – Веничком тебя похлестать? Снимает любую хворь и напрочь изгонит любые переживания.
Я кивнула, и она принялась за работу – не сильно, но ритмично, видимо, понимала, что моя кожа не привыкла к подобной экзекуции.
“Ай! Ой!” – попискивала мысленно и легонько прикусывала изнутри здоровую щёку. Веник пах берёзой и мёдом, оставлял на коже красные полосы, но вместе с потом из меня будто выходила вся грязь, весь страх и вся накопленная усталость.
– Ну как? – улыбнулась она, откладывая веник в сторону.
– Незабываемо, – честно призналась я, принимая из её рук намыленную мочалку из лыка.
В нос ударил характерный “копчёный” запах.
– Дегтярное, – пояснила она. – Для здоровья полезно, и тело чище будет. Его превосходительство предпочитает именно его, а Дашенька любит земляничное.
Я тёрла кожу, едва не сдирая её с ладоней, впервые с ночи ощущая, как вместе с пеной смывается и прикосновения к грязному колоднику.
– Хватит, Оленька, – остановила меня экономка. – До крови-то зачем? И так чистая.
Я опустила руки, разглядывая покрасневшие пальцы, и едва не расплакалась от облегчения.
Стоило нам выйти из парилки, как Марья Фёдоровна засуетилась и подала мне ковш с ледяной водой.
– Облейся, – велела она. – Для здоровья.
Дрожащими руками я взяла ковш, зажмурилась, досчитала про себя до трёх и махом вылила его на голову.
– Мамочки! – взвизгнула я, разбрызгивая ледяные капли.
Распаренную кожу обожгло холодом! Сердце забилось чаще, а потом наступило удивительное, почти забытое ощущение лёгкости.
Будто заново родилась!
– Ну как, полегчало? – спросила экономка, когда я уже переоделась в чистое и набросила на плечи тёплую шаль, пахнущую лавандой.
– Полегчало. Спасибо вам огромное, Марья Фёдоровна, – от души поблагодарила сердобольную женщину.
– Вот и ладно, – она ласково погладила меня по плечу. – Теперь главное не простудиться. Иди к себе, отдохни.