Я всхлипывала, не в силах остановиться, пока подушка не промокла насквозь. Лицо щипало от слёз, губа саднила, скула ныла. Но вместе с этим приходило странное, почти забытое чувство – будто я выпустила из себя что-то тяжёлое, что сидело внутри и душило. Не только сегодня, а с первого дня, как я очутилась в теле бедной, несчастной Оленьки.
Не помню, как я заснула. Наверное, просто вырубилась, когда слёзы кончились. Зато проснулась моментально, от того, что тонкий матрас прогнулся под чьим-то лёгким весом. Над головой раздался шёпот:
– Ольга Георгиевна…
С трудом разлепив опухшие веки, я увидела Дашу. Девочка сидела на краю кровати, уже одетая и причёсанная: волосы аккуратно заплетены в косу с нарядным бантом, новенькое домашнее платье светло-розового цвета без единой складки. Даша осторожно коснулась моей руки своей маленькой, тёплой ладошкой и тихо защебетала:
– Ольга Георгиевна, вы спите... Папенька велел сегодня вас не тревожить. Я только хотела сказать, что мной всё хорошо, мы с Марьей Фёдоровной сегодня поиграем, она обещала. А учиться будем потом.
Я с трудом улыбнулась, чувствуя, как напоминает о себе разбитая губа. Притянула девочку к себе, обняла и бережно прижала к груди. Даша не сопротивлялась – охотно подалась навстречу, уткнулась носом мне в плечо и замерла.
– Ты такая хорошая и отважная девочка, – произнесла вполголоса, гладя её по шёлковым волосам. Я же видела, как она храбрилась, а в глазах всё ещё плескалась неподдельная тревога.
И я была обязана сделать всё, чтобы Даша забыла о случившимся. Чтобы нападение подонка превратилось из кошмарной реальности в дурной, забытый сон.
— Дарья Дмитриевна! – раздался из детской строгий голос Марьи Фёдоровны. Я слышала его так ясно и чётко, что не сразу поняла – Даша пробралась ко мне через смежную дверь, о которой я вчера напрочь позабыла. – Вам что говорили? Не будить и не беспокоить Ольгу Георгиевну!
Даша вздохнула, отстранилась и погрозила мне пальчиком:
– Отдыхайте. Это приказ папеньки. Сами знаете, какой он суровый.
С улыбкой заверив дочь Строганова, что буду следовать приказу Дмитрия Александровича, я проводила взглядом девочку, и уставилась в потолок.
Надо было собраться с мыслями. В голове шумело, тело ломило, зато где-то глубоко внутри поселилось странное, непривычное спокойствие.
Марья Фёдоровна была права. Хоть экономка и мыслила как глубоко верующая женщина, а не образованный психолог, но в главном она не ошиблась. Если бы я не выплакалась в подушку, меня бы прорвало в самый неподходящий момент.
При Даше.
И я бы напугала девочку ещё сильнее.
Шумно выдохнув, я села на кровати, осторожно ощупала лицо. Скула саднила – кожа на ней была содрана, и под пальцами чувствовалась небольшая припухлость. Губа распухла, и я нащупала языком корочку.
“Хороша, нечего сказать”, – подумала я, вставая и направляясь к зеркалу.
В мутноватом стекле отразилась бледная, растрёпанная женщина с опухшим лицом. На лице свежая ссадина, губа разбита, вокруг глаз – синева. Волосы спутались и торчат во все стороны.
Я вздохнула, кое-как прочесала их и собрала в пучок. На сегодня и так сойдёт.
В дверь постучали.
– Ольга Георгиевна, – раздался голос Марьи Фёдоровны. – Можно?
– Да, – отозвалась я, приглаживая выбившиеся “петухи”.
Экономка вошла, держа в руках аккуратный свёрток из плотной бумаги, перевязанный бечёвкой.
– От портнихи, – сказала она, развязывая узел. – Забегалась я вчера, совсем забыла передать горничной, вот и решила сама отдать. Примерьте, пожалуйста, всё ли впору.
– Спасибо, – я взяла его в руки, чувствуя приятную тяжесть. Однако сердце царапнуло от официального обращения вместо вчерашнего ласкового “Оленька”. – Я тогда... переоденусь.
Марья Фёдоровна кивнула и вышла, оставив меня одну. Умывшись и приведя себя в порядок, я надела готовое платье, севшее идеально. Поправила ворот, одёрнула юбку, снова взглянула в зеркало.
Уже лучше. Не красавица, конечно, но жить можно.
Лежать в постели не хотелось, надо было чем-то отвлечься. Я решила спуститься в детскую и подумать о будущих занятиях с Дашей. С этими мыслями вышла в коридор и тут же столкнулась взглядом с идущим навстречу Строгановым. Мрачным и сосредоточенным. Увидев меня, он замедлил шаг.
– Доброе утро, Ольга Георгиевна, – он первым поздоровался со мной, стараясь сохранять официальный тон. Глаза скользнули по ссадине и как-то странно задержались на губах.