– Ольга Георгиевна, – я попытался говорить тихо и мягко, хотя всё внутри меня требовало перевернуть Светлоярск вверх дном, но найти подлеца Безродного. – Всё позади, вы в безопасности. Я не дам вас в обиду.
Она не отвечала. Кусала и без того разбитую губу, а слёзы капали на мой мундир, оставляя на сукне тёмные, влажные пятна.
– Поплачьте, не сдерживайтесь, – сказал я и сам не узнал свой голос. – Вам станет легче. Я налью вам воду… или лучше нюхательную соль?
Она мотнула головой, давясь рыданиями, и из горла вырвалось сдавленное, почти неразборчивое:
– Н-нет… Даша... услышит… нельзя…
Я стиснул зубы и мысленно застонал про себя. Ну что за невыносимая барышня! Даже сейчас находит в себе силы спорить! Пальцы будто сами собой сжались на её плечах. Крепко, но не больно. Как будто я боялся, что стоит убрать руки, и она тут же упадёт.
И осознал, что впервые в жизни не знаю, как поступить.
Смотрел на её макушку – тёмные, растрёпанные волосы, которые ещё утром были уложены в аккуратную причёску. Смотрел на свои руки, лежащие на её плечах, и не верил своим глазам.
Я – Дмитрий Александрович Строганов, начальник сыскной полиции Светлоярска – стою посреди собственного кабинета и не могу переспорить плачущую девицу.
Я, кажется, совсем не умею разбираться в людях.
Прежде чем нанять её, я, конечно же, навёл справки. Выяснил всю подноготную.
Ольга Георгиевна Шувалова – из обедневших дворян, дочь учителя словесности. О ней говорили как о тихой, нелюдимой девице, которая годами сидит над книгами и грезит несбыточными мечтами об учёбе.
А на поверку у тихони оказались довольно острые зубки. Вдобавок удивительное, не присущее девице упрямство, и чистая, искренняя любовь к чужой дочери.
Я никак не ожидал, что эта тощая, бледная девчонка, которую ветром шатает, будет готова отдать свою жизнь, вступив в неравную схватку с человеком, который...
Я поморщился, отгоняя мысль. Павел первым обнаружил у крыльца Луку Савельича – нашего угрюмого, нелюдимого сторожа. Мёртвого, с пробитой головой.
И это же отродье Безродный посмел коснуться моей дочери. Сжимал ей рот грязной рукой. А Ольга – в одной сорочке, босая, бросилась на того, кто раза в три больше неё. Не думая о себе и о том, что его руки не один год замараны чужой кровью.
На пороге кабинета несмело появилась Марья Фёдоровна с бледным лицом, в котором стояли невыплаканные слёзы.
– Ваше превосходительство, – прошептала она, – Дашенька задремала.
Я кивнул, с усилием отрывая взгляд от Ольги.
– Марья Фёдоровна, позаботьтесь о... – я запнулся, подбирая слова, – о барышне.
Экономка подошла и осторожно взяла Ольгу под локоть. Та не сопротивлялась – дала себя увести, не поднимая головы, не оборачиваясь. Только в дверях, когда я уже не видел её лица, худенькие плечи снова пробила неконтролируемая дрожь.
Я остался в одиночестве.
Смотрел на открытую дверь, на пустой коридор, на пятна света от свечей, дрожащие на стенах. Слышал бой часов.
Потом подошёл к столу. Взял чернильницу и взвесил в ладони. Тяжёлая.
Верхняя губа дёрнулась, и глаза застила алая пелена. Стиснул пальцы и что есть мочи запустил чернильницу в стену!
Звук получился глухой, но звонкий. Чернильница разбилась вдребезги, оставив на обоях тёмное, расползающееся пятно. Капли чудом не задели портрет государя, зато щедро плеснули на карту губернии. Устало выдохнув, я накрыл лицо ладонями и постоял так несколько секунд.
Мысли роились и отказывались выстраиваться в логическую цепочку. В голове ещё звенели отголоски бала, смех и разговоры. Мелькающие лица и мелодия полонеза.
Кажется, отпустило. Я подошёл к зеркалу, смерил себя холодным взглядом и поправил воротник.
Минутка слабости закончилась.
Внизу, в прихожей, было людно. Глаза скользнули по верному Павлу, по частному приставу Блинову с двумя околоточными и парой хмурых городовых. Ещё кто-то топтался на крыльце, но увидев меня, все разом замолчали.