– Ваше превосходительство, – отрапортовал пристав. – Мы отправили по следу людей. Собаки ещё... – он запнулся.
– Что по следу?
Блинов замялся:
– След хорошо отпечатался. Пошёл на север. Если успеем до рассвета...
– Выставите посты на всех дорогах из города, – жёстко перебил я. – Проверять каждого, кто мало-мальски подходит под описание. Поняли?
– Так точно, ваше превосходительство.
– Безродному нужна еда, тёплая одежда и место для ночлега. Проверьте все подвалы и ночлежки. Особое внимание окраинам.
Блинов с околоточными заторопились к выходу.
– Павел! – окликнул лакея, и тот вытянулся в струнку. – Сообщи родным Луки Савельича о его кончине. Скажите, похороны я оплачу. Из своих.
– Слушаюсь, ваше превосходительство!
В прихожей стало тихо. Закрыв дверь, я подошёл к окну и выглянул на улицу. За окном серело, по земле стелился туман, окутывая деревья и фонари. Где-то далеко снова залаяла собака.
– Найду, – негромко пообещал самому себе. От мороза в собственном голосе внутренности покрылись льдом. – Тронув мою семью он подписал себе приговор.
Глава 25
Ольга Георгиевна Шувалова
Я покорно шла с Марьей Фёдоровной, кое-как переступая ватными ногами. Перед глазами всё расплывалась в одно неразборчивое пятно, тело тряслось как в припадке, а мундир Строганова на плечах ощущался неподъёмно тяжёлым.
– Надо к Даше, – повторяла я без конца, перемежая слова и сдавленные всхлипы. – Надо отмыть… от этой крови… от вшей… сейчас же…
Экономка, шедшая рядом и поддерживающая меня под локоть, вдруг резко остановилась. Сильные руки вцепились мне в плечи, и она хорошенько меня встряхнула. Аж зубы клацнули!
– Тише ты! – проговорила строгим шёпотом, в котором всё равно проглядывалась тревога. – Не буди девочку, Даша только-только задремала!
Я подняла на неё глаза, но взгляд отказывался фокусироваться на лице Марьи Фёдоровны, зато её голос я слышала отчётливо.
– Завтра, то есть уже сегодня баньку натопим, – продолжала она, чуть тише. – Церковный день, конечно, не стоило бы. Но Бог всё видит, всё поймёт. Отмоемся. А сейчас иди к себе и поспи как следует. Только Дашу не трогай – напугаешь её ещё больше.
Я сглотнула и кивнула, а она продолжила:
– Рыдай в подушку, выплесни весь страх и гнев, Оленька. Нельзя долго носить в себе, а то ослабнешь духом. Бесы таких любят.
– У-угу, – снова кивнула, даже не знаю, увидит ли она мой кивок. А Марья Фёдоровна повела меня дальше, и я держалась за неё, как слепой щенок.
До моей комнаты добрались на удивление быстро. Сердобольная женщина осторожно ввела меня внутрь и помогла дойти до кровати.
– Поплачь, Оленька, – сказала она, погладив меня по голове шершавой, тёплой ладонью. – А за Дашу не беспокойся. Я переночую с ней, за стенкой. Одну не оставлю, будь спокойна.
Я опустилась на кровать, чувствуя, как подкашиваются ноги. Марья Фёдоровна вышла, притворив за собой дверь, и я осталась в одиночестве.
Сначала сидела, уставившись в одну точку. Потом с новой силой хлынули слёзы, и я упала лицом в подушку. Рыдала уже не сдерживаясь, но уткнувшись в пуховую перину, чтобы Даша за стенкой не услышала.
Перед глазами мелькали картинки. То колодник над кроваткой – зловещий чёрный силуэт на фоне лунного света, грязные руки с багровыми разводами, зажимающие рот ребёнку. То момент, когда он заносит кулак, чтобы ударить меня. То бледное, суровое лицо Дмитрия в дверях, а потом его голос в кабинете:
“Зачем?”
Какой нелепый, идиотский вопрос!