Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Самые нелепые истории ходили о чудесах икон, рассматриваемых как живые существа, произносящие слова, изливающие потоки крови, когда иудеи пронзали их копьем [1360].

Богословская доктрина культа икон. – Атаки на культ икон вынудили его защитников создать богословскую доктрину, оправдывающую как изготовление, так и почитание икон. Трактат «De Imaginibus» святого Иоанна Дамаскина (около 730 года) [1361] вдохновил постановления Никейского собора (787), который занял позицию, противоположную иконоборческому собору 754 года.

На своем 4-м заседании он собрал все библейские и святоотеческие тексты, оправдывающие культ образов [1362], и в своем исповедании веры (ὅρος) объявил:

Изображения креста, равно как и священные образы, будь они сделаны красками или из камня, должны быть помещаемы на сосудах, одеждах, стенах, домах и на дорогах… Чем чаще будут видеть эти образы, тем больше будут вспоминать Того, Кого они представляют, тем больше будут склонны почитать их целованием и поклонением (σπασμὸν καὶ τιμητικὴν προσκύνησιν), не воздавая им, однако, истинного поклонения (τὴν ἀληθινὴν λατρείαν), которое подобает только одному Богу, но возлагая на них фимиам и возжигая светильники, как это делается перед Святым Крестом и святыми Евангелиями… Кто почитает образ, тот почитает изображенную на нем личность [1363][1364].

В течение второго иконоборческого периода эта доктрина стала более систематической и иногда переходила границы. «Antirrheticus» патриарха Никифора (806–815) утверждает ценность образов и всего религиозного искусства, которое есть как бы образная проповедь: «Зрение ведет к вере лучше, чем слух», – пишет он и, опираясь на неоплатоническую психологию псевдо-Дионисия Ареопагита, показывает, что то, что поставлено перед глазами, сильнее впечатывается в душу и проникает через восприятие в аффективную часть. Образ обращается, таким образом, не только к неграмотным, но ко всем участникам таинств [1364].

Письмо трех восточных патриархов Феофилу (836) добавляет к этой апологии новые аргументы, в частности тот факт, что Слово, воплотившись, законно изображать Иисуса в Его земной жизни; но особенно патриархи ссылаются на нерукотворные и чудотворные иконы, которые они перечисляют [1365].

Это: 1° Икона Эдесская; 2° Богородица Лиддская (Диоспольская); 3° Богородица святого Луки; 4° Богородица, изваянная святым Петром в Энее близ Лидды; 5° Икона Спасителя из Бейрута, которую иудей пронзил копьем, и из нее истекла кровь; 6° Другая икона Христа, которую иудей пронзил своим мечом и затем бросил в колодец Святой Софии, откуда хлынули потоки крови; 7° Икона Христа, брошенная в море патриархом Германом во время гонений Льва III и принесенная волнами до устья Тибра, откуда ее доставили папе Григорию II, который поместил ее в базилике Святого Петра.

Но Феодор Студит пошел еще дальше. Поздравляя спафаря Иоанна за то, что он выбрал в крестные своему сыну икону святого Димитрия, он сравнивает его веру с верой сотника. Ребенок становится таким образом духовным сыном святого: «Это сам мученик, духовно присутствующий, служил крестным отцом ребенку» [1366], – доктрина, понятная только благочестию, добавляет он, и недоступная профанам. Для него доктрина икон независима от богословия. Это факт, что личность Слова, поскольку она проявляется в человеческой природе, присутствует в иконе. Так, реальное присутствие Божества было бы тождественно в иконе Спасителя и в Евхаристии [1367].

После победы православия (IX–XV века). – Окончательная победа иконопочитателей выразилась в удивительном развитии изготовления и культа икон, которые вышли на первый план в религиозных практиках. Создание иконостасов показывает, как мы видели, место, которое занимают иконы в литургии. Культ икон стал неотъемлемой частью догматов Православной Церкви, и византийские миссионеры вводят его во всех странах, которые они обращают в христианство, – в Болгарии, Сербии, румынских землях и в России, где они находят особенно благоприятную почву. Более того, иконы, легко переносимые, проникают в Италию и на весь Запад, где они оказывают влияние на развитие искусства и религиозной иконографии [1368][1369].

На Востоке перед художниками отныне стоят новые задачи: сделать из образа, рассматриваемого как исторический, символ, полный идей; подчинить натурализм выразительности; и оставаться в тесном контакте с учением Церкви и рвением верующих, ревниво следящих за чистотой типов. Отбрасывают те, что имеют слишком человеческое выражение, как, например, Богородица, кормящая Младенца грудью [1369].

Мода на нерукотворные иконы только возросла, и их культ переживает блистательный триумф с перенесением в Константинополь иконы Эдесской, Мандилиона, при Романе Лакапине, вслед за победами Иоанна Куркуаса на Востоке (весна 943 года) и долгих переговоров, длившихся почти год. 15 августа 944 года, когда Роман был болен, его два сына и Константин Багрянородный после торжественного обнесения иконы вокруг Великой стены поместили ее в Святую Софию, а затем в церковь Вуколеона, где находились реликвии Страстей [1370].

С этого времени слава Мандилиона распространилась по всей Европе. Его воспроизводили в церквях, в Каппадокии [1371], в России [1372]. С него делали копии, почитаемые так же, как оригинал, и одна из них, хранящаяся в Риме, стала знаменитой под именем Образ святой Вероники, о котором нет упоминаний до начала XIV века [1373]. Одна из самых красивых и лучше всего сохранившихся – это Святой Лик из собора Лана, поистине трагическая маска, со славянской надписью. Предполагают, что ее привез Жак Панталеон (будущий папа Урбан IV), нунций в Польше, откуда он вернулся в 1248 году, и подарил своей сестре Сибилле, аббатисе монастыря в Лане [1374].

Почитали также Святой Кирпич, привезенный в Константинополь при Никифоре Фоке в 968 году, на котором отпечатался лик Христа после соприкосновения с Мандилионом из Эдессы [1375]. Наконец, в 975 году Иоанн Цимисхий привез из своего сирийского похода икону Бейрутскую, упомянутую выше, пронзенную иудеем, и кровь на ней была еще видна в XV веке, по словам одного русского паломника [1376].

Иконы, IX–XV века. – Уже с XII века вошло в обычай помещать иконы в драгоценные оклады, и вскоре их буквально облачали в серебряные доспехи (θριγγία), часто украшенные драгоценными камнями. Эти оклады часто оставляют видимыми только лик и руки изображенного. Этот обычай засвидетельствован до 1204 года [1377]. В церквях под иконами вешали завесы из драгоценных тканей, пришитых на холст, к которым прикрепляли наперсные кресты или маленькие иконы [1378].

Не осталось много икон, которые можно было бы отнести к IX или началу X века. Один экземпляр этой эпохи сохранился в монастыре Ватопед (Афон) и считается принадлежавшим императрице Феодоре, супруге Феофила (умерла после 856 года). Она представляет в бюсте Богородицу Умиление (Гликофилуса), держащую Младенца на правой руке, ее щека соприкасается со щекой Иисуса, ее правый глаз – с левым глазом ее сына, который смотрит на мать. Материнское выражение сопровождается грустной серьезностью. Фигуры выделяются на желто-оранжевом фоне, оставленном для изображения фигур и складок покрывала и мафория [1379].

К эпохе Комнинов относится Владимирская икона Божией Матери (Государственный исторический музей, Москва), привезенная из Константинополя в Суздаль князем Андреем в 1155 году, один из шедевров византийской эпохи. В ней вновь виден трогательный жест соприкосновения двух щек, но Мать держится прямее, ее выражение грустнее. Это Богородица Умиление (Елеуса), предвидящая кровавую жертву, в то время как выражение нежности Младенца, старающегося утешить свою Мать, поистине трогательно [1380].

Эта икона современна художественному возрождению XI и XII веков и созданию монументального стиля в живописном убранстве, часто вдохновленного античными образцами. Однако икона, хотя и затронутая этим движением, которое придает ей больше благородства, сохраняет до конца свой собственный закон. Достаточно сравнить один и тот же сюжет, трактованный в одну эпоху иконописцем и настенной мозаикой: тема Сошествия во ад (Анастасис) на византийской иконе XII века [1381][1382] и мозаике церкви Дафни. В обоих картинах композиция имеет то же равновесие: группы праведников образуют две массы, с Иисусом между ними. Но в Дафни Спаситель, изображенный в три четверти, с крестом с двойной перекладиной в руке, шествует широкими шагами, попирая ногами врата ада, на которых лежит скованный Аид, и, взяв за руку Адама, выводит его из саркофага. На иконе же, напротив, Иисус изображен анфас, с двумя простертыми руками. Адам сам выходит из саркофага, и три пророка вместо того, чтобы быть изображенными в перспективе, расположены ступенями справа от Христа и смотрят на зрителя [1382].

В дальнейшем преобразования монументального искусства проявились в искусстве иконы. Так, в эпоху Палеологов она обретает понятие пространства; ее пейзажи становятся богаче, и в ней находят более реальное чувство движения, но она тем не менее сохраняет свои традиции, тонкость рисунка, символику линий и поиск выразительности [1383]. Именно в России находится шедевр этой школы – Троица Андрея Рублева, «русского Рафаэля», обученного методам византийского искусства. Троица изображена, как и в Византии в ту же эпоху, тремя ангелами Гостеприимства Авраама. Три фигуры, несколько женственной утонченности, расположены с симметрией, не суровой и не мелочной, и наклон голов создает впечатление беседы между тремя ангелами [1384][1385].

В эту эпоху искусство иконы не только достигло своего апогея, но и стало заменять в убранстве церквей монументальное искусство уже с середины XIV века. Именно на Крите, стране многочисленных иконописцев, многие из которых эмигрировали в Венецию, родилась новая школа. Там в следующем веке родится тот, кого назовут Эль Греко [1385].

Материал икон. – Шедевры икон, которые мы рассматривали, были написаны темперой, по древнейшей традиции, но, начиная с X века, стали делать иконы из других материалов: иконы мозаичные со смальтами необыкновенной тонкости, как, например, святая Анна в Ватопеде, святой Георгий в Лувре и т.д. [1386]; иконы рельефные, из мрамора [1387], стеатита [1388], твердого камня [1389], терракоты [1390], но они никогда не имели такой популярности, как изображения, написанные по античным методам.

Благочестие к иконам. – Не только культ икон не утратил своего рвения к XV веку, но в частном благочестии он был основной практикой и занимал значительное место в общественном богослужении. Можно судить об этом по сведениям, которые дают путешественники, посетившие Константинополь при Палеологах, – Стефан Новгородский в 1350 году [1391], Клавихо в 1403 году [1392], Перо Тафур около 1438 года [1393], – о еженедельной процессии с иконой святого Луки. Среди огромного народа и впереди многочисленного духовенства, певшего молитвы, один человек нес икону на плечах без всякой устали, несмотря на тяжесть ее веса.

Глава IX. Суеверия, диссиденты.

Отклонение религиозного чувства, часто проявлявшееся в культе реликвий и икон, было вызвано пережитками старых языческих практик, которые христианство не устранило. В Византии эти практики были бесчисленны, без различия класса, в самой высокой аристократии, как и в простонародье. Тщетно отцы Церкви и соборы громили их [1394]; самые ревностные христиане были к ним привязаны. Императоры, осуждавшие магию и приравнивавшие ее в своих законах к отступничеству, сами имели большое доверие к астрологии и предсказаниям [1395]. Люди столь выдающиеся, как Пселл, Керуларий, Никита Хониат, верили в действенность магии, предзнаменования, оракулы [1396].

Магия и колдовство. – Магия происходила из дуалистической религии Ирана [1397]. Среди манихеев, сосланных во Фракию, находилась секта евхитов (молящихся), практиковавшая культ Сатаны, рассматриваемого как старший сын Божий, и его демонов [1398]. Магия была совокупностью процедур, позволявших их вызывать, вопрошать и привлекать их услуги для мщения другим. Пселл, который скомпилировал все труды древней магии, делил демонов на шесть видов, живших в шести местах: в воздухе, эфире, огне, земле, воде, подземельях [1399].

Народные верования. – Фактически вера в злокозненных существ, постоянно вмешивающихся в жизнь людей, была всеобщей. Народ верил в существование Гело, демона женского пола, похитительницы детей, у которых она высасывала кровь. Крылатые ведьмы поглощали жизненный флюид младенцев, и детей, таким образом истощенных, называли γιλλόβρωτα. Но против этих опасностей матери имели формулы заклинаний и призывали особых святых [1400].

Однажды в суд к судье, отцу патриарха Тарасия (784–806), привели несчастную женщину, обвиняемую в том, что она убила магией грудных детей, проникая через щели закрытых дверей дома. Судья, не будучи в состоянии принять эту версию, оправдал обвиняемую; император, преследовавший колдунов, затребовал дело, но был вынужден признать обоснованность приговора [1401]. В 717 году жители Пергама, осажденного арабами, убили молодую женщину на сносях вместе с ее плодом, сварили ребенка в котле, наполненном водой, и каждый воин окунал туда руку перед тем, как идти сражаться. Чудовищное преступление не помешало взятию города [1402].

Верили также в дурной глаз [1403], а старый перевозчик Харон превратился в ночного вора [1404].

Колдуны и их обряды. – Древнейшие источники, относящиеся к этим практикам и относящиеся к христианской эре, – это магические таблички из свинца, обнаруженные во всех провинциях Империи, в частности в Африке и греческих странах. Крошечные и туго свернутые, чтобы их можно было легко просунуть в одежду, они были изучены с подлинной проницательностью А. Одулленом. Эти tabellae defixionum предназначались, чтобы навредить врагу или сопернику и заставить сверхъестественные силы осуществить эту месть. Только профессиональные колдуны были способны составить эти тексты, пользуясь особым греко-латинским словарем, нарисовать фигуру жертвы и фигуру призываемого демона – Гекаты, Персефоны, Меркурия и египетского бога Сета. Большое число этих табличек было найдено в могилах. Их использовали, чтобы устранить соперника в любви, выиграть процесс, заставить вора вернуть похищенное. Возничие всех ипподромов Империи широко их использовали, чтобы одержать верх над своими соперниками [1405].

Римские и византийские императоры никогда не прекращали преследовать авторов этих чар, и большое число законов, а также соборных постановлений, направленных против них, достаточно показывает их неэффективность.

Об этом свидетельствует жизнь Севира, патриарха Антиохийского (512–519). Учась в Бейруте, он имел товарищами колдунов: один из них, Иоанн Валяльщик, родом из Фив в Египте, будучи донесен, едва избег костра и должен был сжечь все свои магические книги; этот инцидент привел к обыскам у всех студентов, подозреваемых в колдовстве, и конфискации их книг, из которых сложили огромный костер [1406].