Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Можно констатировать, что фантастические цифры, приводимые источниками о размерах стад, как десять тысяч овец, которые Фома, глава деревни Ликандос, якобы подарил Юстиниану [863], часто происходят из воспоминаний о патриархе Иове, чьё воображение было одержимо ими. Картина комментария Олимпиодора на Книгу Иова представляет в четырёх секциях овец, ослиц, верблюдиц с погонщиком в тюрбане и белом бурнусе, коров [864]. Под влиянием Евангелия пастушеская профессия была идеализирована и получила доступ в религиозное искусство, как показывают восхитительный Добрый Пастырь мавзолея Галлы Плацидии в Равенне, Давид, пасущий свои стада, в Псалтыре Парижа и бесчисленные изображения пастухов Рождества. Иллюстрации некоторых рукописей воспроизводят те же темы, но проще и ближе к реальности [865].

Картина совсем идиллического характера представляет в рукописи Оппиана конец рабочего дня: на первом плане хозяин, с палочкой в руке, наблюдает за своими работниками; два работника разгружают повозку с зерном, другой распрягает волов, егерь вытаскивает зайца из пасти собаки [866].

Методы скотоводства часто были самыми простейшими. Свиньи паслись на воле. Будущий аскет Олимпа Вифинского, Иоанникий Великий, уроженец деревни Марикатос, сын Мирицико и Анастасо, пас свиней в возрасте семи лет. Он гнал их на пастбище, осеняя каждого крестным знамением, затем оставлял бродить как придётся. Они возвращались сами в хлев, и он никогда не потерял ни одного [867].

Император Михаил Косноязычный, из очень скромной семьи из Амория, Верхняя Фригия (820-829), выучил целый ряд эмпирических рецептов, очень популярных в деревнях:

Рецепты, чтобы помешать лошадям и ослам лягаться, чтобы узнать, станет поросёнок жирным или худым, какие коровы, какие овцы станут плодовитыми и будут давать хорошее молоко. Он с первого взгляда узнавал мулов, годных для перевозки грузов, и тех, что хороши для седла, лошадей, пригодных для бега или для реквизиции в армию [868].

Другое доходное и очень распространённое скотоводство – пчеловодство, как показывает пример святого Филарета [869]. Росписи рукописей представляют ульи в форме маленьких домиков, выкрашенных в жёлтый цвет, с цилиндрической крышей, с маленькими окошками спереди, среди кустарников [870].

Перевозки и упряжь. – Перевозки, необходимые для работы на ферме, осуществлялись на телегах, запряжённых волами под ярмом, погоняемых остроконечной палкой. Отсутствие подковы лишало вола его превосходства в тяге над лошадью [871]. Эти перевозки были многочисленны: в XI веке многочисленные телеги доставляли в Родосто, центр торговли зерном, пшеницу, продававшуюся в самих телегах [872]. Экипаж такого рода изображён на Октатевке Сераля [873].

Известно, что командир Лефевр де Нуэтт показал низкую производительность античной упряжи, обусловленную главным образом мягким хомутом, который охватывал шею лошади и заставлял её, чтобы двигаться вперёд, тянуть за этот хомут горлом, «как собака на поводке». Кроме того, лошади запрягались в ряд, и подковы, уже известные на Западе, не были приняты в Византии до IX века: сохранение рабства объяснялось этим примитивным способом запряжки [874]. При перевозках государственной почты в V веке максимальный вес, который могла взять повозка, был установлен в 1500 фунтов, то есть 492 килограмма, смехотворная цифра [875].

Как бы справедливы ни были эти наблюдения, выводы вызывают определённые оговорки. Запряжка гуськом не была неизвестна древним грекам: по крайней мере для перевозки крупных материалов упряжь состояла из пар лошадей, расположенных в ряд [876]. В Византии не видно, чтобы рабы когда-либо использовались для тяги. Именно упряжью из 60 волов Мехмед II в 1453 году перевозит свою гигантскую пушку из Адрианополя в Константинополь.

По собственному признанию Лефевра де Нуэтта, начиная с VIII века византийские изображения упряжи показывают некоторые усовершенствования, результатом которых является лёгкое высвобождение шеи лошади [877].

Верховая езда. – Вплоть до IX века фигурные памятники показывают сохранение античной сбруи, состоящей только из попоны, подтянутой подпругой, и удил. Стремя и седло, происходящие из Китая, распространились в Персии и были приняты арабами, затем Византией [878]. Подкова с гвоздями появляется на Западе и в Византии в IX веке, как показывает роспись одной библейской рукописи [879]. Более того, Тактика Льва VI упоминает стремя и подкову с гвоздями в снаряжении всадника [880].

Инвентарь. Кузница. – Кузница была дополнением сельскохозяйственного инвентаря и входила в число работ, возложенных на Адама и Еву после грехопадения. Чаще всего она представлена на ларцах из слоновой кости X века. Ева, сидя или на коленях, управляет мехами, которые соответствуют сложенной печи, рядом с которой Адам, одетый как крестьянин, ударяет молотом по наковальне, держа предмет длинными клещами [881].

Водяные мельницы. – Наконец, водяная мельница, хорошо известная древним со времён Митридата [882] и точно описанная в эпиграмме Антипатра Фессалоникийского (эпоха христианской эры) [883], не была также неизвестна в Византии. Кедрин рассказывает, что при Константине Великом эллинизированный перс Метродор совершил путешествие в Индию и построил там водяные мельницы, до того неизвестные брахманам [884].

Решающие свидетельства об использовании водяной мельницы в Византии находятся в типиках и актах основания богаделен или монастырей. Они подтверждают наблюдение Марка Блока об использовании этих мельниц первоначально для пропитания многочисленного персонала, без того чтобы другие методы помола исчезли [885].

Типикон Григория Пакуриана для монастыря Петрицос и богадельни в Стенимахе (Македония), составленный в 1083 году, предусматривает водяную мельницу для богадельни; за ней будет следить священник, освобождённый от всякой повинности, и она будет помещена среди императорских и частных мельниц, уже находящихся в Стенимахе. Типикон предусматривает одновременно устройство мельниц, приводимых в движение животными [886].

Как показал Марк Блок, экономическим следствием принятия водяной мельницы стала новая специализация. До тех пор пекарь был одновременно молольщиком (мельником) и пекарем: отныне две профессии разделяются. С другой стороны, впервые тягловая сила животных заменяется механическим устройством [887].

На ларце из слоновой кости музея Реймса виден охотник, с засученной туникой, держащий в одной руке зайца за лапы, в другой, на плече, – палку, на которую насажена голова кабана. Человек, без сомнения, возвращается домой, с смеющимся лицом, выражающим радость, вызванную удачным днем охоты [888].

Охота действительно была главным удовольствием всех классов византийского общества, превосходным развлечением, которое предлагала деревня. Уже можно было видеть, сколько времени посвящали ей императоры [889], но этот вкус был распространен в Византии во всех кругах, от крестьян до самых знатных сеньоров. Не говоря о фигурных памятниках, существует целая охотничья литература, которая дает самые полные сведения о обычаях и практиках византийских Нимродов [890].

Орудия и приманки. – Самые скромные средства – те, что используют крестьяне для ловли дичи в ловушку. Роспись рукописи показывает некий эквивалент нашей охоты с садком на болотистых землях. Под шатром охотник, лежа на кровати, управляет своей ловушкой с помощью длинной нити, которая разматывается между клетками, полными птиц, предназначенных служить приманкой [891]. В качестве ловушки использовали сеть с узким входом [892]. Также знали охоту с манками для ловли певчих птиц с помощью веток дерева, обмазанных клеем, и клеток с птицами, предназначенных привлекать их сородичей [893].

Охотничьи команды. Крупные землевладельцы и принцы содержали дорогостоящие команды, включавшие егерей и псарей, рабов или свободных, среди которых было несколько специалистов, как скопеус (σκοπεύς), задачей которого было выслеживание дичи, а также загонщики (παραγανευταί), псари (σκυλλαγωγοί), дрессировщики соколов (ἱερακάριοι), или леопардов и ирбисов (вид диких кошек) [894].

Охота с хищными птицами – соколами, ястребами, орлами, коршунами и т.д., хорошо известная грекам и римлянам, была весьма распространена в Византии. Сочинения об их разведении и использовании составлялись специалистами, как, например, Константин Манассия, автор описания охоты на журавлей с помощью соколов [895]. Сокольничие носили птицу на левой руке и, чтобы защититься от их когтей, использовали кожаные перчатки, защищавшие руку и локоть. Лапы птицы, снабженные бубенчиками, привязывались ремнями, пропущенными под пальцами охотника [896]. Соколов часто использовали для охоты на куропаток. Охотник в засаде подражал крику куропаток, которых загонщики выгоняли из укрытий. Сокольничий выпускал птицу, которая приносила ему свою добычу, но, приласкав её, он оставлял ей голову птицы, которую отрубал своим мечом [897]. Охота с соколом была настолько популярна, что даже дети были в ней сведущи. Будущий апостол славян, Константин, имел сокола, с которым охотился на мелких птиц: однажды выпущенный сокол был унесён сильным ветром и не вернулся; ребёнок был так огорчён, что не ел два дня [898].

Продолжение перевода:

На куропаток также охотились с луком и с помощью гончих. На зайцев использовали одновременно собак и соколов, и иногда на них охотились верхом [899]. На лисиц охотились ради их шкуры. Олени, лани, газели, кабаны водились в изобилии на Балканском полуострове. Медведи ещё встречались в Малой Азии и в области Македонского Олимпа [900].

Охотничьи собаки делились на гончих и ищеек. Критские собаки славились своим чутьём, индийские, очень крупные, – для охоты на крупную дичь [901]. Привозили и иностранных собак; так, мы видим, как приближённый императора Иоанна VIII просит у короля Арагона Фердинанда в 1426 году собак крупной породы [902]. Также дрессировали лошадей для загонной охоты. Накануне взятия Константинополя мегадука Лука Нотара подарил своему сыну трёх лошадей, привыкших следовать по самым трудным тропам [903].

Порядок большой охоты. Охотники, одетые в короткие одежды, с непокрытой головой или в конических шапках, отправлялись до восхода солнца. Их оружием были лук с колчаном, полным стрел, на перевязи, меч или кинжал на поясе, часто плеть или хлыст, иногда дубина, топор или рогатина и сеть на плечах [904]. Достигнув места сбора, они выстраивались в порядке и в молчании. Эпопт (инспектор) с жезлом следил за порядком. То они выстраивались в ряд на коротких интервалах; иногда они образовывали круг, в который загоняли дичь, или делились на четыре группы, чтобы окружать свою добычу, и меняли порядок в зависимости от обстоятельств.

Рыболовство. Жизнь рыбаков известна нам только по законам или по трудам учёных, таких как Цец и другие, которые используют античные термины, чтобы сопоставить античные обычаи с методами рыболовства и орудиями их времени: лодки, сети, оснащённые пробковыми поплавками, иногда устанавливаемые на кольях в море, и ночная ловля ракообразных с помощью остроги при свете факелов. Место, занимаемое, как мы видели, рыбой в византийском питании, показывает, что рыболовство должно было быть доходным промыслом. Рыбаки образовывали корпорации под покровительством святых Фоки и Георгия, защитников мореходов [905].

Глава VII. Промышленность и торговля

Не возвращаясь здесь к господствовавшей в Византии экономической доктрине [906], напомним лишь, что промышленность и торговля строго контролировались государством, которое регламентировало, производило, покупало, продавало [907], оставляло за собой монополии, надзирало за частными предприятиями. Государство требовало хорошего качества изготовления и устанавливало его количество, а также цену.

Этот дирижизм не имел, как сегодня, цели нормирования. Забота императоров заключалась главным образом в обеспечении снабжения Константинополя, поставках сырья во дворцовые мастерские, обуздании алчности купцов и пополнении казны государства как можно большими деньгами.

Как заметил Георге Братиану, этот режим существовал, пока центральная власть была сильна. Когда она ослабла, свободный рынок стал преобладать, и монополии исчезли, до того дня, когда они были предоставлены иностранным колониям, которые разорили византийское государство [908]. Именно с Комнинов этот отход от директивной экономики становится всё более ощутимым.