— Да, не беспокойтесь обо мне, — ответила ему слабой улыбкой.
— Тогда я отойду на исповедь, Мари. Если устанете, у ворот есть скамья, ждите меня там.
Я молча кивнула.
Сама я на исповедь не собиралась, хотя что-то внутри сжималось, требовало низких поклонов, молитв и вот этого печального пения. Наверное, это были остатки прежней Мари.
Стояла я довольно долго — даже купила пару свечей и передала их к праздничной иконе.
К этому времени пение затихло, с балкончика над входом зазвучало одинокое чтение, все стали перемещаться по храму, и я почувствовала, что мешаю. Потопталась, встала на цыпочки, чтобы глянуть поверх голов, и увидела знакомый мундир в закутке, где стояла очередь.
Желающих исповедаться было много. Я поняла, что мой спутник освободится не скоро, и решила подождать его на скамье.
После тяжелых запахов храма воздух на улице ударил в лицо мягким порывом ветра, ароматом цветов и моря. Заняв место на скамье под раскидистым деревом, я призадумалась.
Никогда не бывала в Греции, даже в те времена, когда соотечественники мотались на Крит за шубами, а позже — за благовониями и оливковым маслом.
Внезапный скрип шагов по гравию вернул меня к действительности. Но это были не шаги Станислава, да и слышались с другой стороны. Я повернулась на звук и увидела трех мужчин в ярких турецких одеяниях.
Они замерли за раскрытыми воротами храма, будто споткнулись. И уставились на меня.
69.
Волноваться было не о чем. В конце концов, турки-мусульмане не посмеют войти на территорию христианского храма, так что я под надежной защитой крестов и распятий.
Но по спине все равно пополз холодок. Уж слишком пристально и откровенно мужчины меня разглядывали.
Я даже потрогала свой платок, которым прикрыла волосы — не выпала ли белокурая прядь? Южные мужчины падки на блондинок. Но нет, прохладный шелк плотно облегал голову и скрывал косы, уложенные в тяжелый узел.
Когда один из мужчин наклонился к своим приятелям и что-то шепнул, не отрывая от меня неприятного взгляда, я не выдержала. Поднялась и, не спеша, чтобы это не выглядело бегством, направилась к храму.
Из раскрытых дверей доносились голоса. Надежные стены обещали защиту. А еще... там был Мещерский, который ни за что не дал бы меня в обиду. По крайней мере, как ценного свидетеля.
Может, он даже почувствовал, что я в нем нуждаюсь. Потому что в проеме дверей показалась мужская фигура, в которой я узнала Станислава. Но не успела я сделать навстречу ему и пары шагов, как ощутила спиной движение воздуха.
Все случилось за долю мгновения. Чужая ладонь зажала мне рот, обрывая зародившийся крик. Я трепыхнулась — и замерла в ужасе, почувствовав у горла холодную сталь.
Еще увидела, как бросился ко мне Станислав, как двое турков остановили его, выхватив ятаганы, и сама рванулась к нему, но замерла, почувствовав резкий укол.
От страха потемнело в глазах.
— Молчи, — прошипели мне в ухо на ломаном русском со странным акцентом. — Иначе умрешь! Кивни, если поняла.
Кончик ножа, царапавший мое горло, был красноречивее всяких слов.
Чувствуя, как все тело покрывается холодным, липким потом, я несколько раз быстро кивнула.
— Иди со мной. Живо!
Бандит (никакой он не турок, это я уже поняла) надавил ножом мне на горло и толкнул в сторону ворот. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним.
За моей спиной Станислав отбивался от двух нападавших. Судя по звукам, он сумел ранить одного из них, оглушить второго и уже бежал ко мне на выручку. Но не успел.
Бандит вытолкнул меня за ворота, прямо в руки подоспевших товарищей, и я осознала весь масштаб катастрофы.
Здесь стояла крытая повозка, из которой, увидев нас, выскочило сразу шестеро мужчин. Все, как один, в турецких костюмах, с закрытыми лицами. Двое из них держали по длинному кавалерийскому пистолету в каждой руке.
— Станислав! — завопила я что есть мочи, забыв о конспирации. — У них пистолеты!