Я вновь погладила его пальцы.
— Она простила, — мой голос сорвался.
Не знаю, откуда это взялось. Не знаю, имела ли я право так говорить. Но в тот момент это было единственное, что я могла ему дать.
Он затих. Дыхание выровнялось, лицо разгладилось, пальцы в моей руке обмякли.
Я сидела и смотрела, как за узким окошком сереет небо.
Через час, когда я уже почти засыпала сидя, он снова открыл глаза. Посмотрел на меня — уже осмысленнее, хотя всё ещё с трудом.
— Вы здесь, — это был не вопрос — утверждение.
— Здесь, — я вздохнула.
Станислав помолчал, собираясь с силами. Его кадык дёрнулся.
— Я... не помню, что говорил. Простите, если обидел... — он запнулся, сглотнул. — Я болен, у меня жар. Я ничего не понимаю.
— Я знаю.
— Но... — он с трудом повернул голову, чтобы видеть моё лицо. — Вы здесь. Вы не ушли. Вы... со мной...
Он перевёл взгляд на свою руку, перевязанную свежим бинтом, на таз с грязными тряпками, на моё лицо.
— Этого достаточно, — услышала я и не сразу поняла, что он имеет в виду.
А когда поняла — у меня защипало в носу.
— Спите, — я похлопала его по здоровой руке. — Теперь всё будет хорошо.
— А вы... не уйдёте?
Его пальцы ревниво сжались вокруг моих.
— Нет, — усилием воли я заставила себя улыбнуться. — Никуда не уйду.
— Хорошо...
Он послушно закрыл глаза. Совсем как ребёнок.
Я исполнила обещание, не ушла. Так и сидела, пока не рассвело. Пока небо над морем из серого не превратилось в бледно-золотое.
Слушала, как по палубе двигаются матросы, как скрипят блоки и разносятся команды вахтенных. И с тоской размышляла о том, что нас ждёт.
А пальцы Станислава продолжали сжимать мои. Горячие, нервные, они не ослабили хватки, будто он даже во сне боялся выпустить мою руку.
Не знаю, сколько так просидела, но организм напомнил о себе. Убедившись, что Мещерский крепко спит, на лбу у него свежий компресс, а рядом на табурете — кувшин «вареной» воды, я решилась покинуть лазарет.
Меня шатало, отсиженные ноги плохо слушались, в глаза ударил резкий солнечный свет, когда я вышла на палубу. Зажмурившись, я невольно на кого-то налетела и поспешила извиниться. Меня поддержали за локоть:
— Не волнуйтесь, пани, я не дам вам упасть!
Голос показался знакомым. Я приоткрыла глаза и тут же воскликнула, чувствуя, как изнутри пузырьками шампанского поднимается радость:
— Коршунов! Я так счастлива, что вы живы!
— Вашими молитвами, пани, — щёлкнул каблуками мичман.