Станислав успокоился, замолчал, но так и продолжал сжимать мою руку здоровой.
И смотрел на меня так странно... Пронзительно. Будто разглядывал необычную диковинку. Или меня — настоящую.
— Другая, — произнёс он внезапно.
Я замерла.
Он влился в меня взглядом. Тот был мутный, зрачки — расширенные, в них отражалось моё побледневшее лицо. А потом пальцы Мещерского сжали моё запястье.
— Кто вы?.. — произнёс он чётко и холодно. — Куда вы её дели?..
В каюте стало очень тихо. Слышался только плеск волн за бортом и его дыхание —частое, рваное.
Я не знала, что отвечать.
Правду? Какую правду?
Что я заняла тело его возлюбленной, пока та умирала от яда? Что я — самозванка, которая носит её лицо, пользуется её памятью, пытается спасти её мужчину? Что я не имею на всё это никакого права?
Он ждал. Его расфокусированный взор метался по моему лицу, цеплялся за глаза, за губы, будто искал доказательство своим подозрениям. Какой-то опознавательный знак.
А я уже не понимала, бредит он или пришёл в себя. Но раскрывать свою тайну не собиралась. Что сделают с самозванкой, рядящейся под княгиню — лучше не думать. Достаточно вспомнить судьбы других самозванцев. Всяких Лжедмитриев, например, княжну Тараканову...
— Я... я здесь, — прошептала на свой страх и риск. — Ваша Марьюшка здесь, и никуда не денется. А остальное... неважно.
Я лгала, но это была ложь во спасение.
Станислав ещё долго всматривался. Наконец его тяжёлые веки сомкнулись, и он провалился в сон — или в забытьё. Пальцы на моём запястье ослабли, но не разжались совсем.
Я сидела не шевелясь, пока не явилась Груня и не принесла мне обед.
Потом я поила Станислава водой с вином, он глотал, не открывая глаз. Клала ему на лоб холодные тряпицы, смачивала виски уксусом, поправляла сбившееся одеяло.
До вечера дважды меняла повязку и чистила рану. И снова мне показалось, будто кожа по краям, ещё недавно багровая, натянутая и блестящая, стала светлее. Да и на ощупь уже не такая горячая.
Боясь спугнуть удачу, я отказалась идти в каюту и осталась с ним на ночь.
А под утро он снова начал метаться.
20.
Сначала тихо, бормоча что-то неразборчивое. Потом громче, резче, дёргая головой по подушке. Его руки шарии по одеялу, срывали повязку, цеплялись за край койки.
— Мари... — звал Станислав с тоскливым звериным воем. — Мари, где ты?..
Я сжала его ладонь, начала поглаживать пальцы, но он не успокоился и всё повторял:
— Темно... ничего не вижу... Мари!
— Я здесь, — сглотнув комок, тихо ответила. — Рядом.
— Не та... — он мотнул головой, и голос его сорвался на хрип. — Не та... другая... где она?..
Я молчала. Что я могла сказать?
Он звал её — ту, прежнюю. Ту, которую любил, ради которой вернулся с того света. Ту, чьё тело я занимала, чью память носила, чью жизнь пыталась прожить.
— Мари... — шептал он, и голос его становился всё тише, всё безнадежнее. — Марьюшка, прости...