Время шло. Он ждал. Боролся. Злился. Хотелось есть, но парень твердо решил, что не уйдет, пока вновь не увидит призрака. Не может же Севастьянов проигнорировать того, кого считает своим голосом. Тем более что этот голос нашел в себе силы замолчать.
И когда уже стемнело, когда зажглись желтые фонари, старик появился.
Он вышел прямо из стены дома, который когда-то построили для него, – медленно, как проступает фотография в проявителе. Сначала обозначился контур, потом сюртук, потом шляпа, а потом и сам Севастьянов – бледный, бестелесный, но вполне отчетливый.
– Упрямый, – сказал он. – Долго ждал. Старался, боролся.
В голосе призрака Матвей расслышал нотку уважения. Но недовольства было больше. Еще бы! Какой-то смертный, которого он избрал на роль своего голоса, имеет наглость бросить ему вызов.
– И вам добрый вечер, – ответил парень.
– Знаешь ли ты, чей это дом? – спросил призрак. Его голос разнесся по улице, хотя губы почти не шевелились. Но его никто не слышал – как и при их первой встрече, улица неожиданно опустела. Кажется, Матвей оказался в каком-то странном времени, когда прошлое уже прошло, будущее еще только будет, но и настоящее пока что не успело стать самим собой.
– Возможно. – Парень пожал плечами. – Но мне нужно поговорить с вами.
Севастьянов удивленно приподнял бровь. Если он, уже став призраком, когда-либо и обращался к другим прохожим с тем же вопросом, похоже, никто не пробовал рискнуть прервать ритуал и потребовать разговора.
Старик тяжело оперся на трость и бросил на Матвея взгляд.
Этот взгляд был словно удар. Как будто силы для него призрак копил годами. Десятилетиями. Или целый век.
Матвей отшатнулся.
Севастьянов грозно смотрел на него, и темная жгучая ярость пылала в его глазах.
– Я буду говорить лишь об одном! Знаешь ли ты! Чей! Это! Дом?!
Голос обрушился на Матвея, стремясь сбить с ног. На мгновение парню показалось, что все кончено. Что призрак просто сомнет его, снесет, раздавит, не заметив. И пойдет искать новую жертву. Еще одного человека, которого сможет превратить в вопрос, чтобы каждый день задавать его миру.
– Знаешь ли ты, чей это дом? – спросил призрачный Севастьянов еще раз.
Он шагнул вперед, словно думая, что победил.
Плевать, что он думал. Матвей собрался с духом. Он вспомнил лица пропавших, младенца в коляске, пустые глаза мужчины в больничной палате, фотографию девушки с красным шарфом, которая приехала в гости к старшей сестре и исчезла. Вспомнил тетю Галю.
И вдруг он понял.
– А вы сами-то знаете? – спросил Матвей.
Призрак опешил. Его бледное лицо исказилось – сначала в недоумении, потом в гневе.
– Конечно, знаю! – В голосе старика звенел битый лед. – Это мой дом! Я его построил, я в нем жил, я вложил в него душу! Хотел, чтобы он был еще лучше, но даже в таком виде… Это мой, мой, мой дом! Люди забывают меня? Ну что ж! Я их наказываю! Пусть забудут не только меня, но и что-нибудь еще!
– Нет, – твердо сказал Матвей.
Призрак замер, и в этой неподвижности было что-то жуткое, будто остановилось время, будто сам воздух превратился в камень.
– Как это – нет? – Голос старика дрогнул, и в нем впервые послышалась не гордость, а боль.
– Вы умерли. – Матвей сделал шаг вперед, навстречу призраку. – Вы умерли, Николай Иванович. Давно. Больше ста лет прошло. Этот дом принадлежит городу, государству, истории – кому угодно. Но только не вам.
Призрак начал меняться на глазах. Его очертания поплыли, словно он был всего лишь рисунком на мокрой бумаге. Края тела начали светиться, стали прозрачными.
– Ваше тщеславие не дает вам оторваться от этого дома, – продолжал Матвей, чувствуя, как страх перед Севастьяновым отступает и на его место приходит что-то похожее на жалость. – Я не знаю, почему вы стали призраком. Не знаю, что там после смерти, есть ли рай или ад. Но вы умерли. А дом не может принадлежать мертвому.
Призрак затрясся, как лист на ветру, и его тело начало рассыпаться – не на куски, а на песок, на золотую пыль, которая кружилась в воздухе и медленно оседала на тротуар.
– Ты… Ты… Неправда… Я… Мой…