— Нет, господин фельдмаршал.
— Они выбирают позиции.
Никто не ответил.
Фон Бок медленно прошёл вдоль стола.
— Авиация не уничтожена. Аэродромы рассредоточены. Истребители работают парами. Высотные самолёты ведут наблюдение. Старые бипланы используются для ударов по наземным целям. Танковые корпуса взаимодействуют с авиацией. Пехота следует за танками на бронетранспортёрах. А после успешного контрудара они не продолжают движение, а отходят на удобные оборонительные рубежи.
Он остановился.
— Я хочу знать, кто это сделал.
— Разведка занимается этим.
— Пусть занимается быстрее.
В Восточной Пруссии настроение было не лучше. Гитлер прибыл в новую ставку под Растенбургом двадцать четвёртого июня. Ещё недавно казалось, что сюда будут поступать главным образом сообщения о продвижении германских армий на восток. Такие сообщения действительно поступали, но вместе с ними шли и другие. Гитлер несколько секунд молча смотрел на очередную сводку.
— Мне докладывали, что русская авиация на центральном направлении уничтожена.
Кейтель ответил не сразу.
— Первоначальная оценка оказалась чрезмерно оптимистичной.
— Насколько?
Теперь молчание затянулось. Йодль перевернул лист.
— Русские продолжают совершать организованные вылеты крупными группами. Кроме того, имеются сообщения об ударах по нашим передовым аэродромам.
Йодль помедлил и добавил:
— И этой ночью русские бомбардировщики снова дошли до Берлина.
На несколько секунд в помещении стало совершенно тихо. Теперь речь шла уже не только о том, что советская авиация уцелела над Белоруссией. Она продолжала наносить удары далеко за линией фронта — туда, куда, по расчётам германского командования, русские самолёты уже просто не должны были добираться.
Гитлер поднял голову.
— По нашим аэродромам?
— Да.
— На пятый день после начала операции?
— Да, мой фюрер.
На стол легла ещё одна карта. На ней были обозначены районы советского контрудара. Немецкие армии продолжали наступать на других направлениях. Огромная военная машина, собранная для похода на Восток, никуда не исчезла. Вермахт оставался чрезвычайно опасным противником, а четыре дня войны не могли решить исход кампании. Но происходящее в Белоруссии уже нельзя было назвать случайностью.
Один неудачный налёт — случайность.
Один удачный русский контрудар — неприятность.
Один хорошо подготовленный аэродром — предусмотрительность местного командира.
Но когда всё это происходило одновременно и на пространстве целого фронта, требовалось другое объяснение.
— Павлов? — спросил Гитлер.