На этот раз Павлов совершенно точно услышал короткий смешок.
— Хорошо.
Одно слово, но Павлов ещё не расслабился.
— Отход разрешаю готовить. Самовольного оставления позиций не допускать. Каждый рубеж удерживать столько, сколько позволяет обстановка и требует подготовка следующего. Промышленность эвакуировать по согласованию с Москвой. Тяжёлую артиллерию выводить так, чтобы не оголить фронт.
— Понял.
— И ещё, Павлов.
— Слушаю.
— Вы вчера доказали, что можете наступать. Теперь докажите, что умеете вовремя остановиться.
Связь оборвалась. Павлов ещё некоторое время держал трубку, потом положил её.
Болдин смотрел вопросительно.
— Ну?
Павлов взял карандаш.
— Работаем.
— Разрешил?
— Разрешил готовить.
— Значит, отходим?
Павлов покачал головой.
— Нет. Пока воюем.
Он поставил первую отметку на карте восточнее нынешней линии фронта.
— Но теперь мы знаем, куда отойдём завтра.
Вторую — ещё дальше.
— И послезавтра.
Потом провёл карандашом по старой государственной границе.
— А здесь встанем.
За окном снова послышался далёкий гудок поезда. На восток уходил очередной эшелон. На одной платформе стояли станки. В вагонах ехали семьи военнослужащих и рабочие. Следом шёл состав с повреждённой техникой. На запад по соседнему пути двигался другой поезд — с боеприпасами и пополнением. Война продолжала катиться навстречу им, но впервые с 22 июня Западный фронт не просто отвечал на то, что делал противник. Теперь он готовился к тому, что будет делать сам. А на дорогах позади него уже копали первые капониры. В один из них тягач медленно затаскивал повреждённый Т-26. Двигатель с машины сняли. Башня осталась целой. Сорокапятка смотрела на запад. Рядом сапёр махнул рукой:
— Ещё метр! Давай!
Тягач дёрнулся, танк опустился глубже. Через несколько минут над землёй осталась почти одна башня. Механик забрался внутрь, проверил поворотный механизм и выглянул из люка.
— Ну что?
Сапёр отошёл, посмотрел со стороны и кивнул.
— Нормально.