Красноватый свет исходил от костра, вокруг которого, как черти вокруг адского огня, сидели черные фигуры — были видны только их контуры.
Я прижался к стволу могучей лиственницы и стал наблюдать за окруженной деревьями поляной и за фигурами, которые там двигались.
Это были сорок или пятьдесят пиктов, на которых за исключением набедренных повязок не было ничего и которые были страшно раскрашены; они широким полукругом сидели лицом к костру и спиной ко мне. Соколиные перья в их густых черных волосах сказали мне, что они из племени Сокола, которое также называют Онайага. В центре поляны находился простейший алтарь, сложенный из неотесанных камней. При этом зрелище по спине у меня побежали мурашки, потому что я раньше видел такой алтарь, как этот, закопченный, забрызганный кровью, однако я видел его только на пустой поляне. Я никогда еще не был свидетелем ритуала, в центре которого был этот алтарь, но я слышал о нем от людей, которые были взяты в плен пиктами, но которым все же удалось бежать от них и от свидетелей, которые, также, как и я могли наблюдать за ним.
Шаман с украшениями из перьев танцевал между костром и алтарем. Медленный тягучий танец был неожиданно гротескным и перья колыхались в такт ему. Черты лица танцора были скрыты ухмыляющейся алой маской, которая была похожа на морду лесного дьявола.
В центре полукруга воинов сидел один из пиктов с огромным барабаном между колен. Он ритмично ударял по нему кулаком и извлекал из него глухой грохот, казавшийся далеким громом.
Между воинами и танцующим пиктом стоял еще один мужчина, который, несомненно, не был пиктом, потому что он был такого же роста, как и я, кожа его, насколько я видел в мерцающем свете костра, была светлой. Но на нем была только набедренная повязка из шкуры дикого животного и мокасины, его тело было раскрашено, и в его волосах также было воткнуто перо сокола. Он должно быть, был лигуреанцем, одним из тех светловолосых и светлокожих дикарей, которые живут маленькими кланами в огромном лесу, постоянно находятся с пиктами в мире или в состоянии войны и иногда заключают с ними союз. Его кожа была светлее, чем у аквилонца. Пикты, тоже собственно, белые, потому что они не чернокожие, ни коричневокожие, ни желтокожие. Но у них черные глаза, черные волосы и темная кожа. Однако ни они, ни легуреане не признаются "белыми" жителями за западной границей. По их понятиям белым может быть только человек гиборийской крови.
Пока я наблюдал, три воина вытащили в круг света костра человека — еще одного пикта, голого и забрызганного кровью. В его растрепанные волосы было воткнуто перо, указывающее на его принадлежность к племени Ворона, с которым племя Сокола было в постоянно вражде. Воины подняли его на алтарь и связали ему руки и ноги. Я увидел, как его мускулы напряглись, когда он тщетно пытался разорвать крепкие кожаные ремни.
Потом шаман снова начал танцевать и с поднятыми руками стал рисовать узоры над алтарем и человеком, который лежал на нем. Барабанщик буквально впал в транс. Он как сумасшедший молотил по барабану. И внезапно с нависающей ветви упала большая змея, одна из тех, о которых я уже упоминал. Свет от костра отражался от ее чешуи, когда она скользнула на алтарь. Ее глаза—бусинки блестели, а ее раздвоенный язык беспрерывно скользил взад и вперед. Хотя она проползла всего лишь в нескольких футах от воинов, они, казалось, не боялись ее. Я нашел это очень странным, потому что змеи были почти единственным, чего боялись пикты.
Рептилия вытянула голову, слегка изогнув шею над алтарем. Шаман теперь танцевал, делая своеобразные движения, еле передвигая ноги. С ним вместе танцевала змея, казалось, подражавшая каждому его движению, пока шаман не издал сквозь маску призрачный вой, который был похож на шум ветра, когда тот проносится над зарослями сухого камыша. Змея медленно поднималась выше и выше, и стала обвиваться вокруг алтаря и лежащего на нем человека, пока тело его не исчезло под сверкающей чешуей, и на виду осталась только голова, возле которой раскачивалась ужасная голова рептилии.
Рев шамана поднялся до визга дьявольского триумфа и он что-то бросил в огонь. Из костра поднялось большое зеленое облако и собралось над алтарем, так что эта, так непохожая друг на друга пара, почти скрылась под ним и были видны только размытые очертания. Однако, в центре этого облака я увидел вызывающее ужас волнение и изменение — очертания изменилось, сливаясь вместе неописуемым образом и в следующее мгновение я не мог сказать, что было змеей, а что человеком. Полный ужаса вздох донесся от собравшихся пиктов и звучал он как дуновение ночного ветра в ветвях деревьев.
Потом дым рассеялся. Змея вяло лежала на алтаре, и я счел и ее, и пикта мертвыми. Но шаман схватил рептилию за шею и смотал ее толстое тело с алтаря, потом позволил змее соскользнуть на землю и оттащил человека с камней. Тот упал на землю возле рептилии, затем шаман перерезал кожаные ремни на его руках и ногах.
Потом он снова начал тяжело танцевать вокруг них. Он снова напевал монотонную мелодию и рисовал в воздухе руками странные узоры. Наконец, воин из племени Ворона, задвигался. Но не поднялся. Его голова перекатывалась из стороны в сторону, а его язык то появлялся между губами, то исчезал снова. И, о Митра! Он пополз на животе от огня, извиваясь всем телом как змея.
Змею, напротив, сотрясали короткие рывки. Она подняла голову и попыталась выпрямиться, но снова упала. Она снова и снова пыталась сделать это, но напрасно, как человек, который отчаянно пытается встать и пойти на двух ногах, хотя он и потерял обе свои ноги.
Дикий вой пиктов разорвал ночь. Мне было ужасно плохо. И я боролся с тошнотой. Теперь я понял значение этой ужасной церемонии, о которой уже слышал. Это черное первобытное колдовство только что состоялось в лесу. Разрисованный шаман поместил душу своего пленного врага в вызывающее отвращение тело змеи. Это была месть дьявола! И рев воодушевленных пиктов был похож на вопли демонов.
Жертвы этого отвратительного колдовства мучительно извивались на земле, человек и змея, затем меч в руке шамана взлетел вверх и отрубил обе головы одновременно. И, о боги! Было тело змеи, которое коротко вздрогнуло и затихло, и тело человека, который покатился и начал извиваться, как обезглавленная змея. Слабость накатилась на меня, и я был близок к тому, чтобы потерять сознание, потому что какой цивилизованный человек может оставаться равнодушным во время такого мрачного дьявольского обряда? Пикты с их военной окраской были охвачены такой дикой радостью при этом ужасном конце, что показались мне не людьми, а мерзкими чудовищами из мрака, которые никак не могли быть живыми.
Шаман высоко подпрыгнул. Он остановился перед полукругом воинов, сорвал с лица маску, откинул голову назад и завыл как волк. Когда свет костра упал на его лицо, я узнал его и тогда весь ужас и все отвращение превратилось в жгучую ярость и все мысли о моей личной безопасности, так же как и о моей миссии и о моем высшем долге были прогнаны прочь. Шаманом был старый Тейанога из племени Южных Соколов, мой враг, который живьем сжег на костре моего друга, сына Джона Гальтера.
В своей всеподавляющей ненависти я действовал почти инстинктивно. Я поднял свой лук, положил стрелу на тетиву и выстрелил в него. Все произошло мгновенно. Свет костра был обманчивым, но расстояние было небольшим, а мы на Западной границе жили только благодаря своим лукам. Старый Тейанога взвыл как собака, зашатался и упал на спину. Его воины завыли от неожиданности, внезапно увидев древко стрелы, выступающей из груди. Высокорослый, светловолосый воин вскочил, и тут я впервые увидел его лицо — и, во имя Митры, это был гибориец!
Шок на мгновение парализовал меня, когда я это увидел, а это почти что означало мой конец. Потому что все пикты тотчас же вскочили и, как пантеры, устремились в лес, чтобы найти врага, который выпустил стрелу. Они уже достигли края подлеска, когда я пришел в себя и помчался в темноту, уклоняясь от деревьев, однако инстинкт мой все же имел какое-то значение, потому что сам я их не видел. Я знал, что пикты не могут последовать по моим следам и будут охотиться за мной так же слепо, как бежал я. Когда я, наконец повернул на север, я услышал позади себя ужасный вой жажды кровной мести, этого было достаточно, чтобы заставить застыть кровь в жилах любого жителя леса. Они, очевидно, вытащили мою стрелу из груди шамана и установили, что она гиборийского происхождения. Поэтому они решили без устали преследовать меня.
Я побежал дальше. Сердце мое отчаянно билось от страха, возбуждения и ужасного кошмара, который я пережил. Что при этом присутствовал гибориец, и по-видимому, он был почетным гостем — потому что был вооружен, это я видел сам: я видел на его поясе кинжал и топор — и это было чудовищно, что я начал спрашивать себя, а не было ли это все действительно кошмаром? Потому что гибориец никогда не мог присутствовать при танце Превращении Змеи, кроме как будучи пленным или незамеченным наблюдателем, каким был я. Что все это значило, я не знал, поэтому меня начали мучить самые худшие предположения и черный ужас.
И из-за этого ужаса я стал менее осторожен, чем обычно. Даже при всей своей спешке я старался двигаться как можно бесшумнее, изредка я налетал на деревья, которые, будь я осторожнее, смог бы обежать. Я не сомневался, что пикты следуют за мной, руководствуясь этими звуками, потому что они не могли видеть меня в смоляной темноте.
Позади меня больше не было слышно рева, но я знал, что пикты, с горящими глазами, как волки рыскают по лесу, растянувшись широким полукругом и бегом прочесывают его. То, что они не напали на мой след, доказывало их молчание, потому что они выли только тогда, когда были уверены, что их жертва находится перед ними и когда они были уверены, что она не ускользнет от них.
Воин, услышавший звуки, производимые мной, несомненно не мог принадлежать к тем воинам на поляне, потому что он находился слишком далеко впереди. Он, должно быть, был следопытом, который рыскал по лесу, чтобы воспрепятствовать неожиданному нападению с севера на своих братьев.
Теперь, во всяком случае, он услышал, как я пробежал поблизости. Он сейчас же, как дьявол бросился на меня. Я узнал о его приближении только тогда, когда услышал быстрые шаги его босых ног. Я обернулся, но не смог различить его очертаний. Но тихие шаги неудержимо приближались.
Он крался в темноте как кошка. Мне было ясно, что он меня видел и обнаружил, где я нахожусь, хотя я ему казался расплывчатой массой в темноте. Но мой вслепую поднятый топор ударился о его вытянутый нож, а сам он, бросившись на меня, налетел на мой кинжал. Крик его агонии разнесся по лесу. Ему ответил дикий рев в футах в трехстах к югу от меня, а потом пикты помчались через подлесок, все еще воя, как волки, загоняющие свою добычу.
Теперь я полностью положился на свои ноги, причем мне было безразлично, когда мне придет конец, потому что я мог положиться только на свою быстроту и надеяться, что я не разобью себе голову о дерево в этой темноте.
Но мне повезло, лес немного поредел. Здесь больше не было подлеска и сквозь ветви действительно просачивалось что-то похожее на свет, потому что облака очевидно частично разошлись. Как проклятая душа, за которой гонятся дьяволы, я мчался через лес. Рев моих преследователей сначала был резким, кровожадным и триумфальным, однако постепенно их триумф перешел в гнев, а потом в дикую ярость, когда они все больше начали отставать, потому что ни один пикт не мог соперничать в беге на длинные дистанции с длинноногим лесным бегуном. Конечно, был риск, что впереди меня находятся другие разведчики этой группы воинов, которые, как только заслышат меня, могут отрезать мне путь, но я вынужден был пойти на этот риск. Однако ни один разрисованный дикарь, как фантом, не вынырнул на меня из темноты. И, наконец, через снова сгустившуюся чащу вьющихся растений, которая указывала на близость ручья, я увидел вдали яркий свет, который мог быть только ярко освещенным фортом Кваниара, южным форпостом Шохиры.
Может быть уместно, прежде чем продлить эту хронику кровавых лет, что-то рассказать о себе, и о том, почему я пробивался ночью, один, через лес пиктов.
Меня зовут Голт, сын Хагара, и я родился в провинции Конайохара. Но за два года до начала этой истории пикты пересекли Черную Реку и захватили форт Тускелан, и вырезали всех людей, за исключением одного человека, а потом начали охоту за всеми жителями провинции севернее Реки Грома. Конайохара снова стала частью глуши, в которой жили только дикие люди и дикие звери. Бывшие жители ее рассыпались по всей западной границе: в Шохиру, Канавагу и Орисконию, но многие из них уехали дальше на юг и осели вблизи форта Тандары, одинокого форпоста на Реке Боевого Коня. Там со временем к ним примкнули другие поселенцы из старых перенаселенных провинций и в конце концов, здесь образовалась Свободная Провинция Тандары, потому что она не была как другие провинции, ленным поместьем Великого Лорда, основанным на восточных плодородных землях и заселенным его людьми, а областью, созданной в дикой местности самими людьми, без помощи аквилонской знати. Нам не нужно было платить никакой подати никакому барону. Наш Земельный Совет не назначался Лордом, а выбирался самими людьми и он был подвластен только самому королю. Мы построили и заселили собственные форты и были самостоятельными как в развязывании войны, так и в заключении мира. И Митра знает, что нам постоянно угрожали войной, потому что мира между нами и нашими соседями из племен Пантеры, Аллигатора и Гадюки никогда не существовало.
Но наша маленькая страна цвела и развивалась, и нас мало интересовало то, что происходило в Восточных Плодородных Землях, откуда пришли наши отцы. Однако, потом мы почувствовали влияние событий, происходивших в Аквилонии. Мы слышали, что там вспыхнула братоубийственная война и один из воинов восстал, чтобы захватить себе трон древней династии. Искры этих огненных страстей зажгли пожар и на границе, и даже здесь, теперь сосед выступил против соседа, брат против брата. Потому что всадники в сверкающих доспехах сражались и умирали на равнинах Аквилонии, а я спешил в одиночку через зону глуши, отделяющую Тандару от Шохиры, чтобы передать сообщение, могущее очень сильно повлиять на судьбу всей Западной Границы.
Форт Кваниара был маленьким форпостом, деревянный блокгауз, окруженный палисадом, построенный на берегу Реки Кинжала. Бледно-розовое знамя, полощась поднималось в утреннее небо и тут я заметил, что оно было только одно: знамя провинции. Королевского Знамени, которое всегда было рядом с ним, и на котором была изображена золотая змея, не было видно. Это могло значить очень многое, а могло и не значить вообще ничего. Мы на границе не особенно заботились о неукоснительном соблюдении этикета, который был так важен для Лордов Плодородных Земель.