Раб поклонился, скрыв ненависть в своих глазах и сделал то, что приказал ему господин. Аскаланте снова откинулся в постели и начал с удовольствием потягивать вино. Над украшенными драгоценными камнями верхушками башен города взошло солнце.
Помещение было огромным и роскошно обставленным, с коврами на полированных панельных стенах и на полу из слоновой кости. Высокий потолок был покрыт лепкой и украшен серебряной филигранью. За столом из слоновой кости сидел мужчина, широкие плечи которого и загорелая кожа так не подходили к этому роскошному окружению. Он выглядел бы лучше где-нибудь в степи или в холодных, суровых горах. Каждое движение выдавало в нем гибкость и силу его мышц, управляемых острым умом прирожденного бойца. В нем не было ничего степенного. Или он был совершенно спокоен — неподвижен, как бронзовая статуя — или находился в движении, однако с порывистостью нервов, а с гибкостью кошки, за быстротой движения которой глаза уследить не могли.
Его одежда была из ценной материи, но простого покроя. Он не носил не колец, ни прочих украшений и его подстриженная черная грива удерживалась надо лбом при помощи простого серебряного кольца.
Он положил золотое стило, которым он напряженно писал на специальной дощечке, оперся подбородком на кулак и почти с завистью устремил свои голубые глаза на человека, стоявшего перед ним и занятого в это мгновение самим собой. Это значило, что он зашнуровывал золотые латы на боку, стягивая их как можно туже и при этом насвистывал — не совсем обычное поведение, принимая во внимание, что он находился в обществе короля.
— Просперо, — сказал мужчина за столом. — Эти государственные дела утомили меня. Это такое чувство, которое я никогда не испытывал, с утра до вечера сражаясь на поле боя.
— Все это теперь твоя обязанность, — ответил черноглазый поитанец. — Ты — король — и это часть твоих повседневных дел.
— Если бы ты знал, как мне хочется поехать с тобой в Нумедию, — зависть Конана возросла. — Мне кажется, что я здесь целую вечность и прошло много десятилетий, как я сидел на коне. Но Публиус утверждает, что некоторые дела в городе требуют моего присутствия.
— Когда я сверг династию, — продолжил он с товарищеской доверительностью, — мне было действительно легко, хотя все было гораздо труднее, чем сейчас. Однако, теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажутся сном все эти дни тяжелой работы, интриг, резни и испытаний.
А теперь мне не о чем больше мечтать, Просперо. Когда король Нумедидес мертвым лежал у моих ног и я отобрал у него корону я достиг предела своих мечтаний. Я подготовился только к тому, чтобы взять корону, но не к тому, чтобы носить ее. В старые времена моей личной радостью был хороший меч и свободный доступ к моим врагам. Теперь мне кажется не существует никакого прямого пути и меч мне больше не нужен.
Тогда, когда я сверг Нумедидеса, я был освободителем — теперь все презирают меня. Они установили статую этого оборванца в храме Митры и люди плачут, жалуются и бросаются перед ней, молятся, как святому, который нашел мученическую смерть от рук варвара. Когда я в качестве наемника привел вооруженные силы Аквилонии к победе, они великодушно забыли, что я чужак, однако теперь они не могут простить мне этого.
Теперь они воскуряют благовония и зажигают свечи перед статуей Нумедидеса, даже те, на кого положили глаз его палачи, или те, кого он изувечил, а так же те, чьих жен или дочерей он забрал к себе в гарем. Эти нерешительные глупцы!
— В этом большей частью виноват Ринальдо, — ответил Просперо. — Он поет крамольные песни и подстрекает народ. Заточите его в его дурацком костюме в какую-нибудь башню, пусть он поет там свои песни коршунам.
Конан потряс своей львиной гривой.
— Нет, Просперо, это не имеет смысла. Великий поэт сильнее, чем король. Его песни могут сделать больше, чем мой скипетр. Я знаю по своему опыту, потому что чувствую это сердцем, что он сдастся и будет петь для меня. Я умру и меня забудут, но песни Ринальдо будут жить дальше.
— Нет, Просперо, — продолжил король. — За этим скрывается нечто большее, чем видно снаружи. Я чувствую это! Так же, как в юности я знал, что в высокой траве спрятавшись лежит тигр, хотя я не мог его видеть. Я чувствую какое-то подспудное беспокойство во всей этой стране. Я как охотник у маленького костра посреди леса, который скорее представляет, чем слышит шорохи крадущихся животных и который, напрягши все свои пять чувств, тут и там видит сверкающие глаза хищников. Если бы это было нечто осязаемое, против чего я мог бы выйти со своим мечом. Я говорю тебе это не случайность, что пикты в последнее время стали часто нападать на пограничные области и мы должны просить о помощи боссонцев, чтобы отбить их нападение. Я должен отправиться туда со своим отрядом.
— Публиус опасается заговора. Он думает, что тебя хотят выманить на границу и устроить там западню, чтобы убить тебя, — напомнил ему Просперо, накидывая плащ на блестящее оружие и осматривая в серебряном зеркале свою огромную фигуру. — Поэтому он уговаривает тебя остаться в городе. То, что ты чувствуешь, как ты сказал, это предупреждение и ты обязан этому своим варварским чувствам. Позволить народу роптать! Наемники и армия на нашей стороне, то же самое с Черными Драгунами и каждый способный держать оружие поитанец дал тебе клятву верности. Единственная опасность — это покушение на тебя, но этому помешают твои телохранители, охраняющие тебя день и ночь. Над чем ты, собственно, трудишься?
— Над картой, — полный гордости, ответил Конан. — Придворные карты хотя и не плохи, если речь идет о землях на юге, востоке или западе, но что касается севера, то тут они не точны и ошибочны. Поэтому я сам рисую карту севера. Посмотри вот сюда. Это Киммерия, где я родился. И...
— Асгард и Ванахейм, — Просперо изучил карту. — О, Митра, я считал эти страны почти легендой!
Конан усмехнулся и провел кончиками пальцев по шрамам на своем темном лице. — Если бы ты вырос на северной границе Киммерии, ты бы понял все это лучше. Азгард находится на севере, а Ванахейм на северо-западе от Киммерии и на этих границах бушует непрекращающаяся война.
— Что это, там, на севере, за люди? — спросил Просперо.
— Они высокорослы, светлокожи и голубоглазы. Их бог — Имир, ледяной гигант и у каждого племени свой король. Они непредсказуемы и дики. Весь день они сражаются, а ночью пьют пиво и орут дикие боевые песни.
— Тогда ты едва ли отличаешься от них, — усмехнувшись сказал Просперо. — Ты много и охотно пьешь и смеешься, и песни, которые ты считаешь лучшими, ты скорее орешь, чем поешь. Конечно, я должен признать, что кроме тебя не знаю ни одного киммерийца, который пил что-нибудь кроме воды, а также ни одного, который смеялся бы и делал бы что-нибудь подобное, когда другие поют печальные песни смерти.
— Это все зависит от страны, которая является вашей родиной, — произнес король. — Есть страны, где нет никаких суровых, частично голых, а частично поросших дремучим лесом гор под всегда серым небом и ветра, который жалобно воет, продувая пустынные долины.
— Нет ничего странного в том, что люди там весьма недружелюбны, — Просперо пожал плечами и подумал о дружелюбных теплых равнинах и ленивых голубых реках своей солнечной родины Поитайна, южной провинции Аквилонии.
— Для них нет никакой надежды, — пробормотал Конан. — Ни для тех, кто будет жить после них. Их боги — Кром и его мрачные братья, владеющие страной Вечных Туманов, Царством Мертвых. Митра, видит Эзир и его боги были мне больше по вкусу.
— Но ты же покинул эти суровые мрачные горы Киммерии, — улыбаясь, сказал Просперо. — Ну, а теперь я должен отправляться. При дворе Нумы я выпью за твое здоровье кубок изысканного белого вина.
— Хорошо, — пробурчал король. — Но не целуй от моего имени танцовщиц Нумы, если ты не хочешь, чтобы это отразилось на дипломатических отношениях.
Под его сердечный смех Просперо вышел из комнаты.
Солнце зашло и на несколько минут залило золотом зеленый и туманно-голубой лес. Потухающие лучи все еще отражались на толстой золотой цепи, которую Дион из Атталуса непрерывно вертел в руках, глядя на пестрые цветы и на роскошные соцветья деревьев в своем саду. Он беспокойно ерзал на мраморной скамье и украдкой оглядывался, словно пытался захватить врасплох спрятавшегося врага. Дион сидел в центре круга гибких цветов, росших на переплетенных ветвях. По близости журчал источник, а так же другие, рассеянные по всему саду.
Дион был один, если не считать огромной темнокожей фигуры, которая удобно устроилась на скамье неподалеку от него, наблюдая за ним мрачным взглядом. Но Дион не обращал внимания на Тот-Амона. Хотя он знал, что стигиец был рабом, которому Аскаланте полностью доверял, но как и многие богатые люди, он едва обращал внимание на людей, которые ниже его на социальной лестнице.