Я неприметно наблюдал за ребятами. Мальчишки без всяких напоминаний нагружали на себя тяжелые рюкзаки, стараясь облегчить девчоночьи. Шли, не упуская случая подшутить друг над другом, но ни разу не было желания унизить другого или обидеть походя, как это частенько бывает у ребят. Тут были другие меры благородства и самолюбия.
Девочка сломала лыжу, и парень отдал ей свою, а сам привязал к ноге поломанную. Парень ехал с горы и упал, растянул ногу. Он шел, прихрамывая, а рюкзак его тащили по очереди трое ребят, шедших за ним. Ребята сами определяли маршрут, сами решали, где устроить привал, и учитель беспрекословно подчинялся ученикам.
А вечером, когда, отужинав, весь класс собрался у жарко пылавшей печи, я понял, что хотел мне давеча внушить старый учитель. О чем тут только не говорили! Смеялись — и снова наступала тишина. На два голоса девочки спели романс на слова Пушкина — это был сюрприз, который они держали в тайне. Тут читали стихи, шли разговоры о самом сокровенном и путях познания мира, о красоте, искренности, больших чувствах. Обо всем этом на уроке, от звонка до звонка, никак не уложишься поговорить. А тут все располагало к открытости, ребячьи души словно обнажились.
Я понял, что произошло. Мысль развивается, движется вперед мыслью. Чувства воспитываются только чувствами. Необычная обстановка объединяет ребят. Происходит чудо сопереживания, при котором искусство, созданное и выстраданное одним, вызывает такую же реакцию у слушателя. Чувство, выраженное в назидательной форме, остается формой без чувства, и с этим ничего не поделаешь.
Вот почему так важен тон взаимоотношений детей и родителей, учителя и учеников.
Аккомпаниатор нажимает клавишу «ля», и скрипач настраивает скрипку. Теперь они будут жить в одной тональности. Иначе не может быть. Такой единый настрой — необходимое условие воспитания чувств. А единый настрой предполагает готовность принять чувство другого. Есть даже слово, которое получило последнее время несколько холодный оттенок: сочувствие. Говорят «выразить сочувствие» — значит, проявить эдакую не особенно вникающую вежливость. А действительное сочувствие предполагает сопереживание.
Накануне экзамена семнадцатилетняя дочь пришла заплаканной. Она легла на диван, а на вопросы матери тихо ответила наконец:
— Кирилл ушел в кино с Ниной…
— Всего-то и делов?! — изумилась мать. — А я-то думала, случилось чего… Вставай-ка заниматься, хватит дурью мучиться!..
Это называется «здравое» наставление!
Как быстро мы забываем, что два десятка лет назад сами приходили заплаканными. Тогда это казалось горем, которого не пережить. А теперь… Теперь отсутствие такта списываем словами:
— Да ведь для их же пользы…
Мать пренебрегает чувствами дочери, а после, когда ей будет тяжело, удивится, услышав:
— Вставай готовить обед, хватит дурью мучиться!..
Впрочем, подобное — даже не холодное выражение сочувствия, а просто грубость. Между тем речь идет о чувстве самом радостном и тревожном, о чувстве, способном поднять и сокрушить человека, — о любви.
Две с половиной тысячи лет назад герой диалогов Платона заявил: «О частностях уже сказано и написано много. Рынок завален описаниями мелочных подробностей из жизни Геракла или Гомера, но кто обсуждает такую комплексную проблему, как любовь?»
За эти две с половиной тысячи лет человечество создало горы литературы о любви. Искусство, театр, кино вдумчиво, глубоко и честно стараются разобраться в том, что же представляет собой «такая комплексная проблема, как любовь», как она возникает и что получается в результате. Но каждый пишущий знает: рассказ, очерк, касающийся взаимоотношений юноши с девушкой, мужчины с женщиной, вызывает поток писем читателей. Точнее, в основном читательниц. А еще точнее — старшеклассниц.
Причина? Думается, Платон заблуждался, называя любовь — проблемой комплексной. Как раз наоборот: любовь всегда индивидуальна, и тем она велика. Писатель обобщает многие судьбы в одной, а взволнованный читатель шепчет:
— Похоже… Но все равно у меня не так…
Вот почему записки на эту волнующую тему всегда приходят, даже если разговор идет о другом. Вот почему мы вынули из школьного почтового ящика, если вы не забыли, девяносто две записки о дружбе и любви. Среди них, как я уже упоминал, несколько одинаковых, таких:
«Что такое любовь? Только объясните точно!»
Точно объяснить ни один из нас не взялся. И тогда решили попытаться ответить на другую записку:
«Может ли любовь возникнуть в школе, когда нам пятнадцать лет?»
Родители уверены, что дети их все еще маленькие. А им уже столько, сколько было Ромео и Джульетте.
Шекспир поведал нам об этой любви весьма серьезно. Но вот другая история, события, происшедшие совсем недавно.
В одной московской школе был десятый класс, в котором все были влюблены друг в друга. Еще с восьмого класса мальчики не стеснялись сидеть с девочками за одной партой, вместе ходили в кино и театр, приглашали друг друга на дни рождения. А после уроков мальчики носили девочкам портфели.
Учителя относились к этим взаимоотношениям по-разному. Одни считали, что подобное отношение к девушкам в классе воспитывает джентльменов и формирует культуру чувств. Другие, обмениваясь в учительской впечатлениями, пожимали плечами и говорили:
— А не кажется ли вам, что несколько рановато?..
Третьи просто вызывали родителей обоих влюбленных и отчитывали. Между тем весь остальной класс был абсолютно уверен, что здесь-то уж наверняка дружба на всю жизнь.
Прошел год после окончания школы, и мальчики с девочками собрались на первый свой вечер встречи. Но что это? Те, кто сидели за одной партой и из школы выходили вместе, пришли на вечер порознь. И вопросы друг другу задавали вежливые, но весьма поверхностные. А больше всего класс удивился не этому. Всем ясно, что люди для того и встречаются, чтобы получше узнать друг друга. Удивило другое: две семьи в классе все-таки сложились за этот первый послешкольный год. Хотя… это были «не те» семьи. Эти две пары за партой вместе не сидели. Из школы вместе не выходили. В кино и на катке вдвоем не бывали. И говорят, никто не видел, чтобы они хоть раз протанцевали вместе на школьном вечере.