И вот академик Лаврентьев конкретизирует мысль о специализации:
— Я считаю, что с четвертого класса в школе должна быть выборочная система предметов. Пусть мальчишка и девчонка выбирают, что хотят изучать с помощью учителя. Если человеку что-то не удается, не получается, надо подходить по-особому, а не ставить двойки.
Во Франции еще при Наполеоне было создано учебное заведение Эколь Политекник. Оно готовило крупных научных и политических деятелей. Попасть в него было трудно. В этом учебном заведении оценивались не только знания, но и темп роста каждого учащегося. Видный математик и физик Анри Пуанкаре, методы которого и сейчас используются, на экзаменах после первого года набрал общую сумму баллов в количестве только пятидесяти. (Здесь существовала стобалльная система оценки учащихся.) Оказалось, Анри блестяще шел по математике, но ему не давалось черчение. И тогда ученый совет специальным решением освободил Анри от черчения не только при переходе на второй курс, но и вообще!
— Думаю, — продолжал академик, — что людям, которым не дается математика, нужно ставить по математике четверки, не спрашивая их! Некоторые ученики закричат «ура». Но не все. Те, кто любит математику, те, кому она понадобится в жизни, будут заниматься!
«Дело не в том, чтобы знать много, а в том, чтобы знать из всего того, что можно знать, самое нужное», — писал Лев Толстой. Талантливых всеядных людей нет. Талантливые люди в какой-то другой области могут быть ограниченными. Талантливые люди с чудинкой, и их надо беречь.
Но и специализация в школе нужна особая. Как можно меньше лекций и зубрежки. Учить людей, мыслить, ориентироваться в окружающей жизни, в науке, в книгах. Школа не должна вкладывать ребенку под мышку энциклопедию. Она должна научить его ориентироваться на местности. Учителям, которые за оригинальное решение задачи вместо пятерки ставят двойку («Не умничай!»), лучше подыскивать другую работу.
Я спросил академика Лаврентьева о том, в какой мере эти его идеи осуществились в школе Новосибирского академгородка. Я бывал в этой школе, переписывался с некоторыми ребятами, что теперь выросли и работают. Михаил Алексеевич задумался и, как математик, ответил цифрой:
— Эти идеи осуществились на девяносто процентов.
Ученые не ждут, пока Ломоносов сам придет пешком в эту школу. Сотни учителей разъезжаются искать способных ребят, пусть даже с недостаточными знаниями. Различного рода смотры, конкурсы выделяют интересных, любознательных, одаренных детей. А школа их учит, развивает самостоятельность, самобытность, фантазию.
Вот вечера фантастических проектов. Ребята защищают свои идеи. Оппоненты — крупные ученые, плохо сшитое разорвут на части. Но бывает иначе.
Однажды на вечере обсуждали космические полеты в будущем. Солнечную систему человечество освоит сравнительно быстро. Полет туда и обратно продолжится несколько месяцев. А дальше сложнее. Правда, теория относительности гарантирует, что время полета к другим мирам в кабине корабля окажется меньше, чем на Земле. Однако и в этом случае цифры охлаждают энтузиазм. Полет до близкой к нам туманности М31 (это номер туманности Андромеды по каталогу французского астронома Шарля Мессье) продлится двадцать восемь лет. А на Земле за это время пройдет полтора миллиона лет. (От обезьяны до XX века прошел миллион лет.) Нужно ли добавлять, что осуществить полет на скоростях, близких к скорости света, пока удается только на бумаге!
Это хорошо знали все, кто собрался на вечер защиты фантастических проектов. Зал полон школьников. О президиуме, состоящем из крупных ученых, уж и не говорю.
И вот выходит на сцену веснушчатый человек четырнадцати лет от роду и заявляет:
— Все это неверно!.. Неверно в том случае, если сделать одно допущение…
Человек пошел к доске и нарисовал кривую. Из его доказательства следовало вот что. Допустим, Вселенная строится по принципу Мёбиуса. Это значит, что ее поверхность как бы перевернута. Тогда космоплан будет двигаться не по прямой вдоль, как обычно представляют. Он будет прокалывать Вселенную поперек. Время полета с десятилетий сократится до… считанных дней.
Мальчишка бросил мел Зал молчал и думал. Почесал затылок седой академик. Зашептались друг с другом два кандидата наук.
Слабое звено гипотезы в том, что никаких аргументов, подтверждающих изогнутость Вселенной по Мёбиусу, нет. Сила ее — в том же: доказательств, что она не изогнута, тоже нет.
С тех пор прошло два года. Мальчишка стал студентом и работает в одном из институтов. Ни космос, ни астрономия не стали его призванием. Он занимается гидродинамикой. И здесь, я уверен, ему пригодится умение фантазировать…
Учебных четвертей в этой школе нет. Два семестра, как у студентов, после них экзаменационные сессии. Кроме уроков лекции по основным предметам, которые ведут ученые. Остальное время (всего получается столько же, сколько в обычной школе, правда, еще суббота — на отдых) — занятия по общим предметам и в лаборатории. Но и тут как можно меньше бесцельных опытов. По возможности самостоятельные работы «с выходом», с результатами. Часто на экспериментальных базах научных институтов.
Тут учатся не большеголовые рахиты. Это здоровые ребята, которые катаются на лыжах, ходят пешком по тайге, играют, дерутся и спорят.
Конечно, ученым от этого прибавляется трудностей. Приходится думать не только о себе, но и о копилке идей для своих учеников. Есть ребята, которые занимаются один на один с ученым. Это самые способные.
«Самые», «несамые»… Нет ли в этом чего-то обидного? А как быть с лентяями?
— Все дело в подходе, — считает Лаврентьев. — Всегда будут важные практические дела, и их важно хорошо уметь делать. В школе есть бездельники. Чересчур строгие дисциплинарные меры могут заставить бездельника не опаздывать на урок. Но у десятков талантливых ребят от понукания снизится творческий коэффициент полезного действия. Школы для одаренных не могут быть школами для всех вообще, но для всех одаренных, для всех, у кого способности проявились, — обязательно.
«Как лучше выбрать призвание: сердцем или умом? Ведь и так и так можно ошибиться…»
Это еще одна записка с нашего вечера. Ответ, по-видимому, один: и сердцем и умом вместе!
И все же вопросы, поставленные в начале главы, долго волнуют родителей. Это естественно: имеем ли мы, взрослые, право слишком рано ограничивать ребенка определенной областью интересов?
Психологи часто пишут о необходимости создания стройной системы воспитания личности от «нулевого возраста до гражданской зрелости».
Хороша такая система, цель которой — достигнуть всестороннего развития личности, дать сумму знаний и навыков, научить ребенка самостоятельно постигать новое, развить его ум, волю и чувства. Для того чтобы выполнить эту задачу, надо прежде всего создать учителя-творца, вдохновенного человека, а не ремесленника. А цель педагогики — предложить разнообразные пути, чтобы каждый мальчик и каждая девочка могли найти себя.
Алгоритм — серийный ход решения задач на электронных машинах — в педагогике может принести вред. К форсированному обучению тоже хорошо бы относиться с осторожностью. Этот метод особенно моден среди молодых ученых, но опасен. Избыточное ускорение без научной опоры противоречит данным психологии.
Раннее выявление склонностей — дело воспитателя детского сада, учителя, а прежде всего, конечно, папы с мамой. Не возлагаем ли мы на себя слишком большую ответственность в случае ошибки?