— Если бы наши предки чуть-чуть побольше разбирались в законах природы, выбирая себе богов и богинь, они сделали бы главной Математику, — уверенно объяснил мне суть своей привязанности вихрастый парнишка. И прибавил: — Только такой богине имеет смысл поклоняться.
— Математика отличается от других наук тем, что она всепроникающа, — пояснил другой его одноклассник. — Атом и живая клетка, комета и строка Блока, дом и велосипед, физика и музыка строго соблюдают законы, выведенные или еще не выведенные в тихой комнате на клочке бумаги. Математические формулы цементируют любую науку.
— Я могу продолжить, — сказал третий ученик. — Перевод с языка на язык, расчет зарплаты, которую получают наши родители, игра в «козла» и болезнь протекают по программам, которые человек может анализировать на машине…
Не жажда ли постичь эти законы влечет ребят к сухим цифрам? После, порывшись в записных книжках, я нашел фразу, записанную со слов математика старшего поколения академика Петра Сергеевича Новикова, создателя целой математической школы. Он так объяснил мне это влечение:
— В математике мало внешне занимательного. Но ее глубина и абстрактность могут поразить самый изощренный ум.
Итак, интерес взаимный. Молодежь хочет знать математику. Школа хочет вырастить математиков. Остается действовать.
Обычно программистов готовят три года. Получаются лаборанты. В эту школу пришли ученые-шефы из научно-исследовательского института. Программистов такого уровня они могли бы подготовить из учеников за две недели. А людей, умеющих считать на клавишной машине, — за сорок минут. Решили попробовать иначе.
На уроке никаких фронтальных опросов. Никаких: «Скворцов пойдет к доске, а все смотрят». Класс думает. Все решают сложные задачи из области высшей математики. Стимул — стремление постичь истину.
Педагоги-ученые (их пять-шесть в классе) садятся рядом с учениками за парты. Никакой подсказки. Мука творца и радость первооткрытия. Тихий говор (разговаривать в классе можно), в результате которого частица ума педагога переходит к уму ученика. В классе дух исследования. Серия задач решена — сам делай вывод. Пусть ты пойдешь сначала длинным путем. Был случай, когда тему, которую в обычном классе проходят за два урока, ребята осваивали три месяца. Значит, она в действительности оказалась слишком сложной. Значит, раньше ее глубоко не усваивали (это потом сами школьники проверили на студентах МГУ). Зато целые разделы стандартного учебника математики оказались изученными «походя», в считанные часы.
Есть в классе сильные и слабые? Есть, конечно. И тому, кто уходит вперед, дают более тяжелую задачу.
Отметки здесь ставятся условно, только для итогов четверти. Контрольную работу ребятам задают на дом. Если не решил, можешь снова решать, сколько хочешь раз. И тогда оценка — похвала учителя. Это настоящая оценка. Оценка умения работать, думать, добиваться.
Списать? Списать нельзя. Впрочем, припоминают случай. Ученик списал у соседа. Ну и что? Преподаватели заметили сразу. Ведь у каждого свой метод решения. Ни плагиатору, ни классу ничего не сказали. Только улыбнулись про себя. А на следующей теме жулик застрял. Магеллану негде спросить, как и куда плыть, чтобы открыть Огненную Землю. И тогда Магеллан-жулик сам пришел и уныло сказал:
— Помните, на прошлой неделе была контрольная? Списал, а теперь…
Так происходит переоценка кажущихся вечными школьных обычаев, нравов, традиций…
Был в классе и другой случай. На собрании ученики обсуждали поступок того самого талантливого парня, которого я упоминал. Оказалось, он злостный нарушитель дисциплины: вечерами и по воскресеньям занимается математикой. Не отдыхает. Он моется в ванной и через дверь кричит матери, чтобы та записала оригинальный ход решения теоремы Бэра о точках непрерывности функций.
На собрании ему досталось!.. Он эгоист. В ближайшие пять лет от него ждут крупных открытий в математике, а он расходует здоровье!.. И класс постановил: ходить ему в воскресенье за город с рюкзаком. Попробуй, не послушайся класса! Накажут еще похуже!
Так они учатся, ходят на практику в институт. Но это не лаборанты, приставленные к машине. Они мыслители, которым машина продлевает творческую жизнь. Словом, математики.
У нас в Москве около сорока школ выпускают программистов, которые после школы будут заниматься автоматизацией умственной работы. Они идут трудиться на заводы, в исследовательские институты и будут учиться дальше. Они нужны везде. Заводы переходят на управление вычислительными машинами. Растут вычислительные центры.
Математика требует от человека быстрой отдачи, свежести ума. Считают, что одаренные математики в двадцать — двадцать три года достигают уровня зрелости, они еще на студенческой скамье начинают вкладывать алмазные крупицы в науку. Но ученого может подготовить ученый. Обычный школьный учитель, каким его выпускает педагогический вуз, не потянет в математическом классе. Молодая учительница пришла в школу, о которой я рассказал, и разрыдалась от беспомощности и стыда, потому что не смогла ответить ни на один вопрос ребятишек. Восьмидесятилетний учитель геометрии — это поистине учитель-академик. Да что уж там! Обычный учитель, честно говоря, побаивается реформы математики в школе.
Но где возьмешь докторов наук для школ? Вот и получается, что качество подготовки в разных школах разное. Почему я говорю об этом? Выходит, придется иначе готовить учителей, а нынешним учителям — переучиваться. И молодым — в первую очередь! Школа ждет молодых: студентов, аспирантов, сотрудников соседних научных институтов, ученых, бывших своих учеников.
Двадцать два столетия назад Архимед прославился тем, что, рассчитав и создав хитроумные машины, смог один в течение двух лет оборонять Сиракузы от полчищ римлян. Уровень знаний Архимеда, скажем, в области геометрии, высочайший по тем временам, сейчас невероятно низок даже для школьника-троечника. Обычный современный математик может сделать несравнимо больше Архимеда. Он считает в миллион раз быстрее. Может за минуту решить на машине задачу, которую Архимед решал бы всю жизнь без сна, отдыха и перерывов на обед.
Вот если бы школьнику кругозор, энергию и талант Архимеда плюс современный уровень преподавания математики! Ваш сын один рассчитает, как выгоднее использовать морской и железнодорожный транспорт целого государства. Сможет один командовать группой заводов-автоматов. Проложит трассу каравану ракет в иные звездные миры. Он создаст машины, понимающие человеческий язык. Вот каков одаренный ребенок, окончивший спецшколу. Такому действительно специализироваться лучше как можно раньше. Сошлюсь на академика Михаила Алексеевича Лаврентьева, вице-президента Академии наук СССР, мысли которого представляются мне плодотворными, хотя и спорными.
Разговор наш начался «сверху» — с высшего образования.
— Одно из неприятных последствий бурного развития науки в последнее десятилетие, — говорил Лаврентьев, — отдаление науки от подготовки научных кадров. Явление, которого вряд ли удалось бы избежать. Во все времена развития человечества эти задачи были слиты. Ученые всегда готовили себе кадры сами.
Академик Лаврентьев вспомнил годы своей учебы. Он из Казани, из университета, который дал миру Лобачевского и целую плеяду талантливых ученых. Сейчас в университетах, за малым исключением, большой науки нет. Все стало иначе. Быстрый рост атомной энергии, электроники, ракетной техники потребовал новых специалистов. Большая наука ушла и из учебных институтов. Ученые стали переходить из вузов в такого рода институты.
Что же делать? История обратно не идет. В университетах бесполезно создавать мощные лаборатории или научные филиалы. Лучше при научных центрах создавать высшие учебные заведения нового типа.
Однако ученый начинается не в вузе. Он начинается на школьной скамье. Средняя школа по мере сил старается добавить в науку ученых. Но требования растут, а способность детского ума не увеличивается. Каждый мальчишка и каждая девчонка запоминают сейчас столько же, сколько двадцать лет назад, а надо запомнить в несколько раз больше.
Задача, которой не миновать, — специализация. Способности в ребенке прорезаются рано. И как только прорезаются, пусть учитель увеличивает их еще больше.
В школе, по мысли Лаврентьева, еще жива «штучная система». А нужен индивидуальный подход. Фетишизируется программа, а она должна быть вспомогательным средством в индивидуальном подходе к ученику.
— Я позволю себе, — говорил ученый, — сказать дерзкую мысль, что русская грамматика (сто тридцать семь правил и пятьсот восемьдесят семь исключений) в школе не нужна почти совсем. Вырос общий культурный уровень семьи, общества, и многие вещи, которые были раньше открытием Америки, теперь известны детям и без школы. В индивидуальном подходе есть и другая сторона. Крупнейший физик Петр Николаевич Лебедев был великолепным экспериментатором, но — отвратительным математиком. Еле-еле окончил университет. Мой любимый ученик Богдан Войцеховский решает сложнейшие уравнения какими-то неизвестными, им самим придуманными методами. Я ничего не могу понять в этих методах. Но результаты получаются потрясающие.