Он боялся до ощущения уходящей из-под ног земли той власти, которую над ним имели три человека: его давно мертвая рабыня Анна, управляющий его фазендой Андре и его... кто она ему? Изаура!..
Именно о ней и вел он сейчас разговор с Андре, полулежа в креслах небольшой комнаты в доме управляющего. Это благоустроенное жилище располагалось в сохранившихся остатках сведенного леса, равноудаленного от дома владельцев фазенды и хижин рабов. Скрытое зарослями от посторонних глаз, оно служило отличным убежищем для фазендейро и его управляющего в их совместных похождениях.
И на этот раз взволнованный очередной ссорой с женой Алмейда нашел успокоение в домике управляющего. Сначала они изрядно выпили, потом, отдохнув, поиграли в карты. Причем управляющий выиграл как раз столько, чтобы, не разгневав хозяина, обеспечить себе завтрашние расходы в Кампусе. После игры, покуривая сигары, они предались воспоминаниям о прежней, молодой жизни, и тут дон Алмейда внезапно помрачнел.
— Что с вами, хозяин? — Так на североамериканский манер позволял себе обращаться к Алмейде управляющий.
— По-моему, мне нужно ограничить себя в вине...
— Ну, сегодняшнее приключение не говорит об этом.
— Да нет, здесь все в порядке. Но меня пугает другое, я никак не могу забыть ее, постоянно вижу перед собой, с кем бы ни был.
— Хозяин, забудьте вы эту чертову гордячку. Уж столько лет прошло! Всей-то памяти от нее — обожженное дерево да эта Изаура.
— Не забывай, что «эта Изаура» — моя дочь! — разгневанно крикнул дон Алмейда. В гневе он не обратил внимания на то, что собеседник как-то неопределенно хмыкнул в ответ на это. — Но именно она и заставляет меня удерживаться от лишней порции рома.
— Уж не по поручению ли своей моралистки наставницы? — сыронизировал Андре.
— Не забывай, что эта наставница — моя жена! — опять, но уже не так рьяно вспылил фазендейро. — Не в этом дело! Просто после лишнего стакана я ловлю себя на том, что испытываю к ней совсем не отцовские чувства, иногда я вдруг вижу в ней ее мать, и меня так же неудержимо начинает влечь к ней, и только сознание того, что это было бы самым страшным преступлением в моей жизни, удерживает меня от рокового шага...
— О, хозяин, — гнусно осклабился Андре, — шагайте смело. Бог простит вас.
— Как? — опешил дон Алмейда. — Ты хочешь, чтобы я уподобился животному или этим дикарям из сельвы и осквернил собственную дочь? Ты ведь знаешь, чем это чревато! Именно от такой преступной связи родился наш садовник, урод Белхиор!!!
— Ну что вы, как могу я подбивать вас на это? Просто Изаура — вовсе не ваша дочь.
— Что?!— взревел взбешенный дон Алмейда.— Ты смеешь утверждать, что я напрасно поверил Анне и приговорил ее к смерти? Так, значит, это ты все подстроил, чтоб повязать меня по рукам и ногам?
Дон Алмейда угрожающе поднялся, обхватив горлышко полупустой увесистой бутылки, но, заметив, что рука Андре мягким движением откинула полу сюртука и плотно легла на рукоятку неразлучного кольта, не поднял бутылку, а благоразумно наклонил ее над своим стаканом. Андре сделал вид, что ничего не заметил, и спокойно сказал:
— Все было не напрасно, дон Алмейда. Эта негодяйка действительно собиралась объявить вас отцом Изауры, и если бы не наша, — он выделил это слово, — решительность, с вашей репутацией было бы покончено. И не все ли равно вам было, чья дочь Изаура, пока она не созрела. А так всех все устраивало, да и вы, похоже, получаете неплохой подарок к ее совершеннолетию.
— Но где доказательства? — неуверенно спросил дон Алмейда.
— Доказательства? Доказать отцовство сложнее всего. Но слова, сказанные перед смертью, очень весомы. В ту ночь, когда я, — он опять выделил следующие слова, — «не успел погасить» горящую хижину Анны, до меня донеслось: «Боже, прости мне вынужденную ложь во имя спасения дочери, Мигел, счастье мое, только ради нашей девочки я согрешила!» Потом стены рухнули — и все было кончено. Так что, хозяин, вы смело можете побороть свое наваждение.
Дон Алмейда был в растерянности. Узнать, что грех, взятый им на душу, вовсе и не был его грехом, что падение, на которое он обрек себя под его гнетом, не было неизбежным, было очень горько. Ведь во все более редкие минуты просветления он осознавал, как низко пал, какое горе приносит в семью, как несправедлив к мученице жене.
С другой стороны, в нем просыпалась смутная радость оттого, что его новая страсть не преступна, что его влечет не к дочери, а просто к прекрасной молодой рабыне. Оттого, что, как ему казалось, наваждение Анны будет с него снято, когда он овладеет ее дочерью, так похожей на мать. И тогда, размечтался Алмейда, все повернется к лучшему и он найдет в себе силы взяться за дела, наладить отношения с Марией, уйти из-под странной зависимости от ненавистного Андре.
Эти мечтания, перемежающиеся с возлияниями и необязательной болтовней с собутыльником, скоро сморили фазендейро, и он уснул на диване управляющего. Последней мыслью его было: «Изаура! Завтра...»
Глава 3
На следующее утро дон Алмейда поднялся раньше обычного. То, что он встретил его в своей спальне, а не в домике управляющего, не удивляло — и до этого случая Андре с помощью доверенных рабов не раз доставлял спящего хозяина домой. Удивляло ощущение радости, с которой он встретил новый день, сменивший привычное утреннее раздражение пьяницы. «Что это со мной? — недоумевал командор. И тут он вспомнил вчерашнее открытие и резко вскочил, — Скорей, скорей! Теперь же все должно решиться!»
Алмейда дернул шнур звонка, вызывая слугу Пако. Тот появился через минуту.
— Ты где это прохлаждаешься, черная черепаха? — закричал хозяин. — И зачем ты принес ром?! Ну-ка, быстро кофе, оранжад и бритву!
Удивленный Пако выбежал, опрокинув за дверью стаканчик, но не на пол, конечно, а в себя. Не пропадать же добру!
Минут через двадцать командор, гладко выбритый, благоухая парижским одеколоном, в новом халате стоял перед зеркалом и разглядывал себя как полководец армию перед сражением.
«...Ну что же, — думал он, — я еще неплохо выгляжу. Вот только эти прожилки на скулах... Впрочем, их можно припудрить. Или нужно при разговоре с ней стать спиной к окну, тогда и ее прекрасное лицо будет виднее, и я смогу рассмотреть всю череду выражений испуга, удивления, сомнений и радости... Конечно же радости! Разве не должна испытать радость рабыня, услышав от хозяина не приказ исполнить его волю, а признание в глубоком чувстве. Только ее ненормальная мать могла не поддаться силе подобного чувства. И когда неизбежное случится, жизнь моя потечет по новому, восхитительному руслу. Красивая, умная, образованная любовница, живущая с тобой рядом, и при этом она же покорная рабыня, нетребовательная и робкая. И все это обостряется присутствием доверчивой, ни о чем не подозревающей жены. Как все будет замечательно!
Я брошу пить. Не нужно будет мотаться в Кампус, где деньги просто тают, все расходы сведутся к маленьким подаркам послушной девочке. Мария удивится переменам во мне, но скоро успокоится, ведь к хорошему привыкаешь так быстро, и наши отношения наладятся, мир в семье будет восстановлен. Мы с ней общими усилиями наладим дела в хозяйстве, я займусь прибыльными операциями, а там, глядишь, и смогу избавиться от проклятого Андре и всех воспоминаний о прошлом, связанных с ним. Потом вернется из Парижа Леонсио, и наша семья опять станет образцом для окружающих. Подумать только, и вся-то загвоздка была, оказывается, в какой-то девчонке с глазами как у матери!»